После любой казни в городе всегда начинался праздник, и после казни Измаила все было также.

Большой театр закончился, город и его орда вернулись к нормальной жизни и тишине. Механическое дерево и деревянная фигура Адама были отделены от суровой вертикали государственной гильотины. Сделанные вручную листья дерева, были любовно упакованы, их проволочки отцеплены, свернуты в спираль и ожидали следующего раза, когда они превратят скорость ветра в рывок, который вызовет падение лезвия. Подвижные мышцы и плотно сжатая челюсть скульптурного лица Адама были смазаны маслом и восстановлены. Деревянное яблоко выскользнуло из его деревянных зубов со звуком, похожим на скрежет ржавой петли. Все тихие звуки вернулись после того, как запугивание ревущей толпы и вечеринки, последовавшие за казнью, закончились. За эти несколько часов в пивных и уличных киосках было продано больше товаров, чем за весь остальной год, и гортанный прилив шума достиг настоящих листьев на краю Ворра, далеко за городской стеной. Теперь крошечные мимолетные тени воробьев и мышей метались и клевали пустоту главной площади. Это было самое великое зрелище всех времен, потому что на кровавой сцене был принесен в жертву герой. Человек по имени Измаил Уильямс, который спас город, найдя и вернув его потерянную рабочую силу. Человек, которого подняли вверх, прежде чем он впал в немилость. Человек, которого обвинили в убийстве танцовщицы и приговорили к тому, чтобы его разрубили надвое на глазах у голодной толпы.

Гертруда Тульп рано ушла с празднования и теперь рассеянно сидела, держа за руку свою служанку Мету, в своей спальне на Кюлер-Бруннен, 4. Гертруда перестала воспринимать Мету. Только когда она прикоснулась к ней, Мета снова стала реальной, видимой и осязаемой, и Гертруда поняла, что это было какое-то извращенное чудо, и что его странность и таинственность теперь казались меньше, чем у любого другого в этом старом темном доме. Потеря ее дочери, Ровены, затмила все остальные. В какой-то мере она смогла разделить эту щемящую пустоту с Метой, особенно после ее возвращения со склада на другой стороне Эссенвальда. Она никогда там не была и не хотела бывать, но знала, что это место связано с ее жизнью через Измаила, Родичей и даже самого Муттера. После возвращения Меты ничего не было сказано, но Гертруда знала, что Мета тоже ищет любимого ребенка.

Гертруда держала Мету за руку. Это также имело дополнительное преимущество — увеличивало четкость и ясность восприятия окружающего мира. Они обсуждали Ровену и тех, кто мог похитить младенца прямо у них из-под носа. Мета скрежетала зубами, крепче сжимая руку Гертруды. Та старалась не думать об Измаиле, своем бывшем любовнике, которому только что отрубили голову. Мета пыталась утешить свою хозяйку. Казнь закончилась уже больше часа назад, и скоро она освободится и приготовит им обеим чай. Что помогло бы проложить путь к разговору о том, каким путем они будут идти всю оставшуюся жизнь.

Затем они обе услышали, как открылась входная дверь. Кто-то повернул ключ в замке и вошел. Очень тихо. Они услышали мягкую поступь в холле внизу и напряглись, чтобы расслышать больше, не признаваясь в этом друг другу. Звук на некоторое время прекратился, как будто тот, кто был там, тоже внимательно прислушивался к их движениям.

Это был не отец Меты; Муттер никогда не был так осторожен. Его неуклюжее появление было сродни громким сплетням в тавернах. У отца Гертруды тоже были ключи, но декан Тульп никогда бы не вошел таким образом, и даже когда он подкрадывался, он дырявил воздухе по-другому.

Единственным другим человеком, у которого были ключи от Кюлер-Бруннен, была Сирена Лор, но она демонстративно находилась в другом месте, борясь с травмами дня.

Неизвестный внизу перестал прислушиваться и направился через холл к лестнице, ведущей в подвал. Он проникал все глубже в потайные уголки дома.

Гертруда резко перешла к действиям.

— Я иду вниз. Ты не должна приходить, подожди меня здесь. Если возникнут проблемы, найди Муттера и скажи ему.

Гертруда бесшумно прошла через комнату к двери и лестнице, ведущей вниз. Весь дом был тих и залит ярким энергетическим светом. Огромное зазубренное небо за окном было затянуто гигантскими облаками, которые беззвучно перекатывались под порывами ветра. Внезапно ей показалось, что каждая покрытая ковром ступенька зазвучала, и она понадеялась, что сильный ветер, который время от времени сотрясал дом, может заглушить этот звук. Она подошла к стойке в холле, где держала лом, взяла его и пошла дальше. Ее рука автоматически потянулась к тому месту, где был спрятан ключ от двери в подвал. Его там не было. Никто не знал, где он спрятан. Никто, кроме нее, больше туда не спускался. Дверь была открыта, она вошла в нее и спустилась вниз.

Квентин Талбот обнимал дрожащей рукой напряженное плечо Сирены Лор в комнате на верхнем этаже, окна которой выходили на площадь. Они оба держали в вялых руках маленькие бокалы с бренди. Он хотел сказать что-нибудь, чтобы утешить ее, но не мог подобрать слов. Она не плакала, когда Измаилу отрубили голову. Хотя когда-то он был ее дорогим любовником, случилось нечто противоположное слезам. Она произнесла его имя лишь однажды, и оно было суровым. Как будто к влаге ее щедрой души приложили алунит — внутренняя слабость сделала ее напряженной, иссушенной и хрупкой. Она спросила себя, что чувствует Гертруда.

Они обе отведали и полюбили тело и сердце Измаила, но обе испытывали отвращение к тому, что должно было быть его душой.

Она даже не заметила нервно вторгшуюся руку Талбота, и, заметив, конечно, не захотела утешения и не нуждалась в нем.

— С меня хватит этого места, Квентин, не могли бы вы, пожалуйста, отвезти меня домой, — в конце концов сказала она, вставая и ставя нетронутый бренди на серебряный поднос.

— Да, конечно, сию же минуту. — Его рука отдернулась, как от пощечины.

Они молчали всю дорогу до ее великолепного дома. Она не собиралась приглашать его внутрь. Она хотела, чтобы ужасы этого дня остались с ним наедине за пределами ее дома, пока не увидела Гуипу, стоящего на крыльце. Он выглядел взъерошенным и смущенным.

Она выпрыгнула из притормозившей машины и окликнула его, когда приблизилась.

— Гуипа, что не так, что случилось?

Его целеустремленное усердие сменилось, казалось, неуверенностью.

— Дверь была открыта, мадам, — сказал он, ничего не объяснив.

Она прошла мимо него, Талбот быстро последовал следом. Дом казался обычным. Она переходила из комнаты в комнату. Все было по-прежнему. Ничего не тронуто, ничего не украдено. Она прошла на кухню; кухарка и горничная спали за столом — их головы в чепчиках покоились на вытянутых руках. Это было очень необычно. Сирена поспешила обратно в холл, а затем к себе в спальню и гардеробную. Она извлекла спрятанную шкатулку с драгоценностями из ее нового надежного укрытия. Ничего не пропало, ни к чему не прикасались. Она быстро проверила другие комнаты и обнаружила, что они в безопасности и в них нет злоумышленников.

Талбот и Гуипа стояли в холле, и оба выглядели одинаково смущенными.

— Дверь была открыта, — повторил Гуипа. Его глаза были затуманены, речь — невнятной. У любого другого человека это было бы признаком того, что он пьян. Но с ним это было невозможно.

Они втроем сидели в гостиной без каких-либо закусок, потому что кухонный персонал был без сознания.

— Все это очень странно, — сказала Сирена.

Мужчины кивнули. Гуипа собрался было снова рассказать о двери, но Сирена объявила, что ей нужно отдохнуть, после чего немедленно отпустила своего спутника и отослала старого дворецкого обратно на кухню. Она проводила Талбота до двери.

— Спасибо вам за поддержку сегодня, Квентин. Мне жаль, что мое возвращение домой было драматичным и бессмысленным.

Он поклонился и чуть ли не щелкнул каблуками. Как только он ушел, она побежала вверх по лестнице, чтобы перепроверить все свои вещи, после чего сняла трубку внутреннего телефона и позвонила в гараж. На звонок немедленно ответил шофер, который, очевидно, был не в таком состоянии, как остальные. Она объяснила ситуацию и велела ему остаться ночевать и охранять ее дом. Он неохотно согласился, и она легла спать полностью одетой, предварительно заперев дверь спальни.

С наступлением темноты большие вечеринки заканчивались. Люди разбивались по своим кланам, чтобы предаться более серьезным размышлениям и поговорить о прошедшем дне. Вакханалия продолжалась только в оврагах и ямах Скила, где смешались упадочные и угнетенные представители всех рас, племен и религий. Шум их праздничных вечеринок был слышен далеко за пределами разрушающихся границ этого зараженного сообщества. Пьяное ликование сотрясало Скил и ревело вплоть до старых городских ворот — там бледный деревянный костюм для казни висел на прохладном ветру и криво хлопал крыльями, как подбитая чайка, глупо болтающаяся на дереве. В мешке, где лежало обезглавленное тело Измаила Уильямса, слышалось только шипение. Пористая ткань мешка уже способствовала реакции между белой известью и пустой плотью. В углу наспех засыпанной ямы вверх ногами лежала голова в деревянной маске. Известь и сухая земля высасывали холодную кровь в темноту.

Дальше на запад от песен черни дрожали стекла в маленьких, почти приличных домах в десяти улицах от них, и в одном из них Тадеуш мрачно сидел на кровати, глядя на нарисованный от руки календарь, который был приколот к стене его узкой комнаты. Машина, находившаяся на складе, сказала ему: Желаем твоему отцу всего наилучшего, мы передаем ему наши соболезнования. Его работа принадлежит нам, и ему осталось жить еще пять лун.

Сегодняшняя дата была одной из многих, обведенных красным карандашом. Один из дней, который, по его расчетам, мог стать последним днем его отца. Он смотрел на нее, пока густой запах домашнего рагу из бычьих хвостов поднимался сквозь толстые и впитывающие влагу доски пола. Все было в порядке. Его мать была занята и счастлива. Его сестра Мета, хотя и была встревожена недавними событиями, вернулась к госпоже Гертруде. Его младший брат, Берндт, был в гостиной, складывая и переворачивая разноцветные кубики, падение которых было слышно в тихом, нормальном и безопасном доме. А его отец? Что ж, Муттер был там, где он хотел быть, уютно устроившись среди собутыльников и обсуждая после казни особенности этого дня по сравнению со всеми остальными. Он знал, что отцу этот день действительно нравится, и это его огорчало. Но приговоренный, вероятно, был так плох, как говорил Муттер. Так почему его это должно волновать? Его отец проживет счастливый день, и ничто на горизонте не предвещало его кончины.