Сирена пропала, исчезла с лица земли. Гертруда не могла в это поверить. Мир без Сирены был немыслим. Их отношения были сложными и напряженными. Дистанция между ними увеличилась, но лишь на кратковременный разрыв, маленькую щель, в которой уместилась ее любовь к Тадеушу. Это никогда не должно было случиться. В последний раз ее видели недалеко от Претории, на юге. Друг ее дяди рассказал ей о смерти поэта. По его словам, Сирена казалась очень встревоженной. А потом ничего. Никаких следов. Все ее имущество и личные вещи были разбросаны по дому. Сирена так себя не вела, должно быть, случилось что-то ужасное. Недели проходили в молчании, и Гертруда все больше расстраивалась из-за ее ухода. Тадеуш утешал ее, как мог, не раскрывая уродства своего лицемерия, потому что в его добром сердце таилось ликование по поводу исхода Сирены. С того момента, как он услышал об этом, он ощутил прилив радости. Конечно, он быстро подавил это чувство и держал его в надежной клетке в течение нескольких недель, но оно каждый день улыбалось ему изнутри. Он знал, что Сирена чувствовала по отношению к нему, и никогда не разделял уверенности Гертруды в том, что ее дорогая подруга «придет в себя», поймет и увидит любовь, которая связывала их вместе. Она стала его врагом, и не было никакого способа решить проблему так, чтобы при этом не пострадала Гертруда. Поэтому, когда пришло известие, он не мог поверить своей удаче. Ее поглотили сотни миль отсюда. Надежда на то, что она жива, быстро таяла. Она не сбежала из-за какого-то каприза и не потратила свое состояние на путешествия, не сказав об этом своим друзьям. Она просто исчезла. Поглощена. Гертруда навестила Тэлбота, чтобы попросить о помощи, и вернулась в гневе и слезах. Верный и любящий друг изменился. В лучшем случае он казался равнодушным и раздраженным ее вопросами. В худшем — грубым и пренебрежительным. Он сказал, что не слышал от Сирены ни единого слова с тех пор, как взял на себя хлопоты по организации ее дорогостоящего перелета, и что, после ее исчезновения он, конечно, навел справки и не нашел ничего «существенного». Когда она его подтолкнула, он неохотно рассказал о том, что она путешествовала с чернокожим туземцем. Лицо Тэлбота было кислым и напряженным, когда он рассказывал Гертруде подробности. Никаких следов этого человека найти не удалось. Имя на билете было вымышленным, а его местонахождение неизвестно. Куда бы они ни исчезли, было очевидно, что они исчезли вместе. Тэлбот больше ничего не мог сделать. Сирена сама принимала решения, и не его дело совать нос в чужие дела. Он подозревал, что она сбежала с континента, но куда, оставалось только гадать.

Провожая Гертруду до дверей своего элегантного, строгого кабинета, он ехидно добавил:

— Тот, кто «стал туземцем», не может рассчитывать на сочувствие у себя на родине или у тех, кто считал себя ее друзьями.

Мета читала книгу о папоротниках, когда услышала, как что-то опускают в почтовый ящик по адресу Кюлер-Бруннен, 4. Она осторожно отложила книгу и достала маленькую коробочку, на которой было написано ее имя. Внутри был маленький камень и сложенная записка следующего содержания:

То, что у вас отняли, снова можно найти в камере-обскуре. В ее основании спрятан деревянный язычок. Подложите под него этот камень.

Мета поднялась по лестнице, ведущей к башенке и камере-обскуре, с камнем в одной руке и бумагой в другой, со смятением на сердце. Сильный ветер дул в открытое окно в комнате на верхнем этаже; листья метались и трепетали где-то далеко снаружи, и несколько штук упали отдохнуть рядом с гудящими струнами. Мета осторожно положила камень на белую бумагу письма, которую она разгладила и которая плавала, как чистый островок, в тенях высокого помещения. Она сидела и наблюдала за инертной концентрацией напряженности вокруг письма, какая-то часть ее надеялась, что процесс подаст знак или активизируется без ее участия в качестве катализатора.

Внизу хромал больной город, выполняя все обязанности, какие только мог найти, чтобы занять себя теперь, когда все основные отрасли промышленности закрылись. Небо тлело и образовывало огромные облачные топки, подпитываемые лучами заходящего солнца. Ласточки сшивали воедино расстояние и близость. С севера приближался Ворр, приближался так незаметно, что его не могли заметить немногие оставшиеся горожане, передвигавшиеся с обычной человеческой скоростью. Но камера-обскура открыто смотрела в другое время и видела все. Мета знала, что объектив открыт, и весь день проецировала изображения на себя. Она взяла камень и бумагу и отправилась выполнять поручение, устроившись поудобнее на низком табурете и разглядывая устройство, пытаясь рассмотреть его объективно. Оно занимало почти всю комнату, а небольшое пространство вокруг него не давало возможности отойти назад. Ее спина касалась стены, а ноги в сандалиях касались деревянной обшивки круглого основания. Рядом с ней лежали камень и бумага. Она запустила руку под юбку и начала ощупывать округлые формы, которые за последние несколько лет затвердели. Изогнутая чаша обскуры находилась над линией ее глаз. Она не хотела видеть внешний мир и не хотела, чтобы он видел ее. Вместо этого она устремила взгляд своих темных глаз на пылинки, которые кружились в падавшем луче. Приближались сумерки, и мягкий голубиный свет утратил свое тепло. Скоро стемнеет, и камера будет фиксировать только невидимость и проецировать на ее обнаженную впадину. Жестокое унижение на складе уничтожило все следы ее распускающейся сексуальности. Месть и забота заняли свое место, и теперь они оба были удовлетворены. В Мете не было пустоты. Не было желания заполнить ее и не было отсутствия. Ее сердце и вены были полны. Так что пытаться изобрести все это казалось несправедливым и извращенным. Затем что-то шевельнулось в ее памяти. Это был подслушанный разговор между Гертрудой и госпожой Сиреной. Они говорили об Измаиле. Мете не нравилось подслушивать чужие разговоры, но в данном случае у нее не было выбора. Она была в соседней комнате, когда они начали разговаривать всерьез. Сбежать, не объявив о своем присутствии, было невозможно, и она уже была слишком смущена, чтобы сделать это, поэтому подождала, пока они закончат, а затем ушла, чувствуя себя раскрасневшейся и виноватой. Измаил, о котором они говорили, не имел почти никакого отношения к чудовищу, которое было причастно к смерти ее отца. И можно было представить себе того, о ком они говорили, без какой-либо ссылки на осужденного убийцу. Гертруда начала разговор с того, что опровергла те качества, которые так привлекали обеих женщин. Они вместе рассмеялись, чтобы избавиться от собственной глупости. Они разозлились на его обман, затем, во время паузы, Сирена упомянула о его занятиях любовью. В течение следующих пятнадцати минут, пока они шептались, каждая из женщин уговаривала другую сдаться или поделиться интимными подробностями их соития. Раздавались смешки, вздохи и недоверие, граничащее с ревностью. Они обе согласились с его замечательной выносливостью и аппетитом. Они были менее красноречивы по поводу его уникальной анатомии. Спиралевидная форма пениса Измаила и его способность вытягиваться и скручиваться в такт биению его сердца все еще оставались за рамками подробного обсуждения. Многое из того, что они говорили, Мета не поняла. Но что-то в их тоне, в срывающихся голосах и хрипоте в горле заставляло ее трепетать и таять.

Внутри ее влагалища все сжалось. Прежде чем она успела осознать, что происходит, от первого же содрогания земли ее ноги сильно ударились об основание камеры, бедра изогнулись, а мышцы ног напряглись. Комнату разорвал шепот барабанов. Она прижала руку ко рту, когда ударила более глубокая волна, заставив ее вскрикнуть. Теперь она была во власти оргазма, и это заставляло ее тело петь и кричать, отступать и обнимать, сжиматься вокруг ее автоматически двигающейся руки, когда ее несло по течению в неистово раскачивающемся потоке ее оглушительного тела. Затем открылся выдвижной ящик. Она заметила это краем глаза, и какая-то часть ее с триумфом направилась к нему, чтобы рассмотреть. Остальное оставалось неподвижным вокруг основания ладони, дрожащего дыхания и биения пульса, наполнявшего погруженную в полумрак комнату. Наконец, испугавшись, что ящик снова исчезнет, она убрала руку и попыталась восстановить свое сознание. Она встала и выпрямилась. Вот он, деревянный язычок, на дне ящика. Она осторожно осмотрела его, осторожно приподняла и прикоснулась к влажной расщелине под ним. Вокруг стоял странный запах. Когда она убедилась, что знает как можно больше о его простой, но загадочной структуре, она подняла камень и вставила его в углубление, разрешив язычку закрыть его. Она смотрела, как проецируемый город постепенно тает, пока барабан ее аорты пульсирует в такт закрытия. Выдвижной ящик задвинулся обратно, и поверхность белого диска изменилась навсегда.

Небсуил доставил эту посылку Мете, и теперь ему предстояло выполнить еще одно задание, прежде чем он сможет вернуться в уединение своего чумного острова. Он отнес другой камень сливового цвета, который был найден в глазу гиены, на побережье и прибыл в дом Морских Людей в эстуарий реки сразу после рассвета. Прошлой ночью там проходила церемония, и многие люди еще спали на берегу или возле своих низких хижин. Рядом не было охранников, которые могли бы допросить его, поэтому он нашел дорогу к тому, что, очевидно, было самым важным жилищем в деревне, сел снаружи и стал ждать. Несколько часов спустя из дверного проема, пошатываясь, вышла огромная древняя женщина. Ее тело было покрыто татуировками, а руки в крови. Она посмотрела на старого шамана, который сидел, скрестив ноги, и спокойно пил воду из меха из козьей шкуры. Он поднял руку и покрутил ею над головой, словно изображая невидимую корону.

— Я пришел, чтобы встретиться с Однимизуильямсов, — сказал он.

После того, как все формальности были выполнены и его полномочия подтверждены, его отвели в более скромную хижину неподалеку. Там было темно и пахло морскими ракушками и корицей. В центре комнаты, прислонившись к деревянной конструкции, находилось само священное существо.

Небсуил произнес несколько слов на местном языке, а затем перешел на редкий и малопонятный английский.

— Священн, я приб'л для того, чтобы подарить те'е самое удивительное сокровище. но, отдавая его, я не могу не коснуться тя. позволишь ли ты это и пригласишь ли сюда твой народ, ежели ты не прочь?

Странная многослойная атмосфера начала наполнять небольшое пространство. Что-то похожее на бромид, грубо вплетенный в водоросли и меланхолию. Затем рука Одногоизуильямсов поднялась и сделала широкие жесты, мгновенно привлекшие внимание молодого человека, который держал одну из предложенных рук — ее пальцы что-то писали и резко касались ладони переводчика. Затем он тщательно обдумал и заговорил четко, чтобы все могли понять. Они посмотрели на Небсуила, и тот кивнул в знак того, что это правильно. Дальнейший разговор продолжался в том же духе, пока не подошла Тайк и не потянула старого шамана вперед, в пределы досягаемости свернутого свертка, который приподнялся к нему на сильных белых руках. Небсуил протянул руку, и она была взята. Одинизуильямсов слегка наклонился вперед, позволив всему своему весу упасть на Небсуила, чтобы пальцы и ладонь могли свободно сообщаться. Интимность и необычность его жеста очень понравились Небсуилу и сильно встревожили его.

Головной мешок Одногоизуильямсов опустился на одну сторону и замер, уткнувшись в подмышку Небсуила. Их вены, сухожилия и нервы были связаны вместе, перекручиваясь с каждым вздохом обоих тел, пока не заработали в унисон. Затем Небсуил медленно заговорил на многих языках, в то время как солнце пересекало небо. В сумерках Небсуил попросил пододвинуть его тело, переложить руки и дать его спине немного отдохнуть. Тайк и ее аколиты осторожно выполнили его просьбу. Им подали еду и питье, и беседа возобновилась при лунном свете. Наконец Небсуил сунул руку в карман и достал камень сливового цвета. Затем он обратился непосредственно к Тайк, и она подошла и стала рядом, песня уже лилась из глубин ее солнечного сплетения. Ее морщинистые ловкие пальцы развязали завязки одного из мешков на голове Уильямса и показали отверстие, которое было достаточно большим. Небсуил быстро опустил туда камень, который, упав, угнездился в розовых складках рыхлого мозга. Затем Тайк снова завязала мешок, чтобы закрыть содержимое. Дело было сделано. Церемония закончилась. К Небсуилу относились с большой заботой и достоинством, пока он ждал, когда к Одномуизуильямсов придет первое видение. Только через четыре дня переводчик смог объяснить видение старому шаману на понятном тому языке.

— Есть два существа, которые стоят на опушке огромного леса. Они стоят в саду, где останутся навсегда. Вокруг них избранные, которые будут ухаживать за этим садом и будут трудиться ради всего, что растет прямым и здоровым. Они смотрят вдаль, но не могут увидеть пустой город в пустом мире. Потому что огромный лес вырос и поглотил все. Каждая миля ниже гор покрыта им. Моря памяти согласились с этим, и был достигнут баланс между соленым и сладким. Божий дух снова движется над поверхностью вод. В этом взаимопонимании деревья стали гигантскими, а обитающие в них животные размножились. Сейчас существуют лишь немногие садовники, пребывающие в том равновесии, для которого они были созданы. Все истории и уравнения, объекты и звуки, которые они создавали для себя, исчезли или были с любовью поглощены всем остальным. Великий лес наконец-то достиг своего божественного предназначения, и это повествование о нем, как и все остальные, превратится в пыль временем, которое очистит, и ветрами, которые принесут бальзам.

Через год Сирена Лор была официально объявлена пропавшей без вести и предположительно умершей, и было оглашено ее завещание. Бизнес и недвижимость, конечно же, были переданы ее брату. Слуги и благотворительные организации получали щедрые пожертвования, а Ровене было выделено значительное количество средств на ее образование и будущие поездки за границу. Тадеуш сплюнул, говоря благодарности. Даже в смерти благочестивая ведьма протянула руку к тому, что он теперь считал своей семьей. Чтобы приспособиться, контролировать и разорвать на части. Чтобы лишить Ровену любви ее матери, его надежной опеки и тепла домашнего очага, который они создали. Неужели девочке и так не хватало страданий, чтобы ее забрали и отправили в какую-нибудь чужую страну, где она могла бы научиться быть такой же высокомерной, как ее благодетельница? Начались ссоры из-за денег и возможного будущего.

Мета держалась особняком, отказываясь принимать участие или высказывать свое мнение. Она жила со своей матерью и Берндтом, своим младшим братом, заботясь об их нуждах. Она переехала обратно в Кюлер-Бруннен только после смерти своей матери, а одинокого Берндта перевезли к дяде и тете в Америку, где, как считалось, он выиграет, избавленный от пагубного влияния войны в Европе и ее неизбежных последствий в Африке.

Мета проводила все больше и больше времени в высоких комнатах чердака и в башенке, в конце концов решив жить там. После того, как она приняла решение, ее было невозможно отговорить. Она отказалась от гораздо более комфортабельных комнат, предложенных ее хозяйкой и братом, чья благодарность и привязанность никогда не ослабевали, но была полна решимости создать свой новый дом с использованием устройства Гёдарта и камеры-обскуры.

Мете было всего девятнадцать, и она понимала, что повидала слишком много, испытала больше, чем ей когда-либо полагалось, и действовала хорошо и с осознанием всего этого, даже плохого.

Удаляющиеся звуки отъезда стихли. Весь механический шум исчез, позволив дыханию и говору Ворра захватить улицы и переулки.

Шли годы, и Мета наблюдала, как притихший город наполняется сном и деревьями. Впервые она заметила пробивающуюся зелень после того, как подложила камень под деревянный язычок. Та появлялось на краях круглой пористой тарелки, которая принимала город в искаженном свете от линзы и зеркала, расположенных сверху. Под пристальным взглядом длиннофокусного объектива она могла различить отдельных людей, стареющих на изогнутой тарелке. Она часто мурлыкала или напевала что-то себе под нос, глядя в тарелку, и в этот момент замечала, что они поднимают на нее глаза, как будто слышат ее тихий голос или видят камеру, наблюдающую за ними. И с каждым днем она пела все больше и больше. Ее голос, который теперь стал частью резонанса, был слышен по всему дому: слабый и преимущественно печальный. Иногда она пела под аккомпанемент проводов посреди ночи, когда на этом настаивали свирепые звезды. Или летними ветрами, или штормами, которые приносили с собой соль с моря. Она пела для прилетающих ласточек, которые кружили над крышей и вили гнезда под ее защитой. Но в основном она пела для Ровены, особенно после того, как ее родители превратились в добрых призраков, забывших о жизни.

Тадеуш был отцом Ровены, потому что так сказала ей ее мать. И всю жизнь было ясно, что его забота и постоянное присутствие предназначались ей. Гертруда не переставала наблюдать за дочерью, пытаясь найти признаки сходства с Измаилом, но ничего не находила. По мере того, как ребенок становился старше, Гертруда пыталась убедить себя в том, что это доказательство приносит счастье, но обнаружила лишь, что тень разочарования становится все сильнее. Она отбросила все мысли и домыслы о своем собственном зачатии. То, что рассказали ей Родичи, так и не было объяснено по-настоящему, но у нее была непоколебимая надежда, что они вернутся, все объяснят и будут рядом с ней на смертном одре. Тем временем она управляла Кюлер-Бруннен так, как и подобает хорошей жене и матери. Она держала Ровену при себе, никогда не отпускала ее в школу. Наставники и ученые приходили в дом, чтобы обучать ее, и имя Сирены постоянно упоминалось в те годы становления, после того как Гертруда нашла лазейку в точной формулировке щедрых пожеланий своей подруги для Ровены, и все они были счастливы пройти через нее, особенно Тадеуш, который использовал свои длинные приделанные наоборот руки, чтобы проложить себе дорогу.

Гертруда начала заметно увядать за год до прибытия ящика. Она все меньше и меньше общалась с окружающим миром и теперь начала забывать имена самых близких ей людей. В последние дни своей жизни она была очень взволнована и требовала, чтобы все двери в Кюлер-Бруннен оставались незапертыми днем и ночью. Она также требовала, чтобы Тадеуш держал открытыми все подвальные помещения. В последние часы своей жизни она рыдала, проходя дорогу к исчезновению. Горько разочарованная тем, что Родичи так и не вернулись, чтобы быть рядом с ней и объяснить, к какому миру, по их словам, она принадлежала, Гертруда заставила Тадеуша поклясться, что он пойдет и найдет их, даже если они будут в Ворре. Сказала, что ее душа никогда не обретет покоя, пока кто-нибудь, особенно он, не поймет все и не помолится за правду на ее могиле. Он, конечно, пытался отговорить ее. Используя Ровену как предлог для того, чтобы оставаться дома и никогда не брать на себя такую миссию.

Но она этого не допустила. Остатки железной решимости Гертруды Тульп были направлены на то, чтобы эта задача была выполнена, и она не желала иного пути. «Мета позаботится о Ровене лучше, чем когда-либо сможет ее Тадеуш», — выпалила она, когда отдавала свой решительный приказ. Тадеуш должен пойти и найти их.

И через два дня после ее похорон, на пронизывающем горячем ветру, он это сделал. Со слезами и пылью на глазах он вышел из почти заброшенного города Эссенвальд. Чтобы никогда не вернуться.

За день до прибытия ящика Ровене приснился сон, который встревожил ее, и она не могла дождаться, когда расскажет тете Мете. Она отнесла поднос с завтраком на верхний этаж и поставила его на полированный стол рядом с деревянным воротом в стене. Она энергично закрутила ворот, клапан в потолке открылся, и вниз спустилась клетка на веревке. Это сделал ее отец, чтобы можно было доставлять еду и другие вещи на чердак без необходимости балансировать на чердачной лестнице. Она поставила поднос в клетку, подняла ее обратно и забралась следом.

Они с тетей Метой представляли собой странную пару, когда сидели в колонне света, окруженные шумом ветра и борьбой птиц. Ее тетя всегда была компактной, жесткие пропорции сделали ее меньше других женщин. Теперь она стала плотнее, ее вес стал более ощутимым. Ровена была гибкой, она стала длиннее и стройнее, ее женственность и природная красота подчеркивались вертикалью. Ее волосы были такими же, как у матери, и блестели, когда их развевал теплый ветерок.

Рассказывая о своем сне, она грызла тост.

— Дерево в моем сне было покрыто тенью, но все тени были белыми, как снег.

Мета молча проглотила свои слова, намазывая маслом крошащийся хлеб.

— У меня есть фотография снега, и они были именно такими, белыми там, где должна быть темнота.

Мета начала шумно жевать свой тост.

— Я почувствовала покалывание, и это меня разбудило.

Мета, казалось, проявила больше интереса к хлебу.

— Тетя Мета, как ты думаешь, что это было? Значит ли это что-то?

Мета положила хлеб и посмотрела на молодую женщину. В ней пробудилось что-то от прежней способности видеть события до и после.

— Это знак Божьей мудрости на земле и того, что она коснулась тебя.

Ровена выглядела удивленной таким величественным ответом.

— Воображение — дар, пророчество — проклятие. — И с этими словами Мета снова принялась за хлеб.

Ровена ничего не сказала, обдумывая смысл того, что ей только что сказали.

Второй ящик прибыл двумя неделями позже. Они проигнорировали первый, надеясь, что его доставили по ошибке, так как он находился очень близко к воротам и все такое. Ровена рассказала своей тете о новом ящике. На этот раз он стоял рядом с конюшнями.

— Откуда он мог взяться, кто мог его доставить? — спросила она.

Мета очень четко знала, что нужно делать — никогда не отвечать на ее вопросы.

— Не открывай их. Игнорируй их, делай вид, что их там нет.

— Тетя, ты можешь пойти и посмотреть?

— Нет, дитя, теперь я никогда не покину чердак. Тебе придется все делать внизу.

Третий ящик был найден стоящим у дальней внутренней стены двора. Все ящики были одинакового размера, лишь немного выше длинноногой Ровены. Она встала на цыпочки, когда осматривала продолговатый ящик.

— Он размерами с меня, — сказала она Мете. — Я могла бы в нем встать.

— Есть какие-нибудь надписи?

— Нет, тетя, ничего.

— Ммм… — сказала Мета.

— Я собираюсь посмотреть, кто их принесет, и выяснить, у кого еще есть ключ от наших ворот.

Ее тетя ничего не ответила и отвела глаза. Она думала, что знает, кто привез ящики. Она так долго ждала прихода призрака Муттера. Чтобы попросить прощения и увидеть его снова. Она пыталась вложить каждую частичку своего желания в его облик, в его присутствие. Но ничего не материализовалось, и она изнурила себя попытками. А теперь это. Почему его призрак все еще выполняет такую тяжелую черную работу? Откуда он таскает ящики? Склад превратился в руины и пепел, она позаботилась об этом. Она представила, как он, пыхтя, пересекает двор, ставит ящики на место, а затем возвращается в конюшню. Она бывала там много раз, прикасалась к верстаку, упряжи, ржавеющим инструментам. Она все еще чувствовала его запах: густое, едкое тепло его сигар, переплетающееся с запахами соломы и лошадей. Почему он не вернулся этим путем? Отсутствие отца оторвало ее от мира. Только акт мести при спасение Ровены спас ее от окончательной потери мира. Она оглянулась на девушку и улыбнулась, несмотря на всю свою боль.

— Ты будешь рассказывать мне обо всем, что видишь, или думаешь, что видишь? — тихо спросила она.

— Да, конечно, тетя.

Ровена оставила ее и спустилась вниз, не совсем понимая выражение глаз Меты.

Теперь в заросшем дворе стояло восемнадцать ящиков, а Ровена все еще наблюдала за происходящим из окон верхнего этажа, наблюдательной точки, из которой, как она обнаружила, лучше всего открывался вид на внутренний двор. Это был следующий лучший способ поймать преступника с поличным. Но ее караульная служба становилась все более трудной из-за постоянного быстрого роста деревьев во дворе. Она пыталась избавиться от навязчивой растительности, но это была безнадежная битва, и иногда, когда она была там, внизу, с инструментами в руках, ей казалось, что за ней кто-то или что-то наблюдает. У нее было материнское любопытство, и она хотела вскрыть ящики, но никогда бы не пошла против воли тети. Однажды она снова подошла к ящикам. Снаружи дул теплый и влажный ветер; он гнал листья по булыжникам мостовой, где они застревали в траве и сорняках, растущих в щелях между ними. Суровая, безупречная поверхность двора, которую, как ей казалось, она помнила, смягчалась и расплывалась из-за новых пучков зелени, которые теперь были повсюду. Даже стены были окрашены в зеленый цвет, их поверхность покрывала дымка мха. Она подошла к ближайшему ящику, второму по счету, и толкнула его, ощутив тяжесть его сопротивления. Она постучала по его поверхности своим длинным тонким кулаком. Ящик был не пуст. Она понимала, что возбуждает в себе любопытство и что ей пора остановиться. Возможно, из-за переменчивой погоды древесина может истончиться, и обнажится внутренность. Возможно, ветер может опрокинуть один из них и… и… и…

Она поделилась с тетей своими мыслями, и Мета почувствовала укол зависти. Это было то, что она так хотела сделать. Пообщаться со своим покойным отцом. Когда-то она считала, что только Муттер может являться во дворе и бродить по лестницам. Снова приносить ящики и коробки. Разве призраки не всегда делают то, что делают при жизни, стремясь к продолжению узнавания? Она даже прислушалась, не раздастся ли стук копыт его лошади и повозки по мощеным улицам снаружи. Но ничего не было слышно. Ни одна повозка или телега не двигалась ни по одной из улиц мертвого города. Глухая, неподвижная тишина окутывала все вокруг. Она рассказала Ровене о своем желании и о том, как сначала подумала, что появление ящиков во дворе — признак беспокойного духа Муттера. Теперь, конечно, она знала, что это не так. Растущее количество ящиков, стоящих вертикально, было совсем другим видом явления. Ровена увидела страдание на лице своей доброй тети и пожалела, что не могла позвать старую негодницу к себе, хотя бы на мгновение, на мимолетную секунду, чтобы успокоить печаль, поселившуюся в сердце Меты. Несколько дней спустя на неухоженном дворе появился еще один ящик. На этот раз девушка не сообщила об этом. Лучше оставить это несказанным. Но она догадывалась, что Мета узнает, когда маятники снова запоют на карнизах. В такие моменты Мета всегда обращалась за утешением к струнам или камере-обскуре. Всегда ожидая увидеть Муттера где-нибудь на площади.

И тогда это случилось! Сначала Мета подумала, что это ее униженные каналы восприятия слабо возвращаются, но потом поняла, что это аромат, запах. Это был его табак, где-то поблизости, где-то в доме. Она поклялась никогда больше не покидать своего гнезда, но этот раз должен быть исключением. Она спустилась по деревянной лестнице на верхнюю площадку, и запах рассеялся. Как такое могло случиться? Если он не бродил по дому, то это означало, что он был с ней на чердаке. Конечно, она почувствовала бы его раньше, почувствовала бы его присутствие поблизости. Она прошлась по лестничной площадке и посмотрела вниз, на длинную лестницу. Здесь чувствовался только легкий аромат табака. Она повернулась и поднялась по скрипучей, возбужденной лестнице обратно в активные сумерки. Да, здесь запах был сильнее. Он был здесь. Ее сердце переполнила радость. Она знала, что при жизни он терпеть не мог карабкаться по всем этим ступенькам, особенно по лестнице с маленькой дверцей, через которую ему было так трудно протиснуться. Но сейчас он сделал это, сделал, чтобы утешить ее, залечить раны и связать ее надежды. Даже если это был его единственный знак, этого было достаточно.

Песня, которую заиграла Мета и струны, имела такие ударения и ритм, что это остановило Ровену, которая была занята на кухне, и она поднялась по гулкому дому, чтобы посмотреть, что делает Мета. Она позвала, стоя под лестницей, а затем вскарабкалась наверх, подставив голову и плечи поющему воздуху. Мета остановилась и подошла к ней; струны продолжали воспроизводить ее голос, на который они сами настроились.

— Он пришел, Ровена. Он пришел сказать мне, что все в порядке.

— Твой отец?

— Да, папа поднимался сюда на минутку, чтобы сказать мне.

— Ты его видела?

— Нет, но он был здесь, где-то здесь, курил те вонючие сигары, которые нравились только ему.

Ровена осмотрела комнату так, словно была в театре.

— Не волнуйся, дитя, он уже ушел. Он просто вернулся, чтобы сказать, что стал собой.

Ровене нечего было сказать, и в тусклом свете она, казалось, покраснела и заколебалась. Мета увидела это и почувствовала, что перегружает девушку своими эмоциями.

— Я так счастлива, Ровена. Прости меня за то, что я слишком много говорю, пожалуйста, приходи позже, когда я немного успокоюсь.

— Да, тетя, — выдавила девушка, торопливо спускаясь по ступенькам и не останавливаясь, пока не добралась до первого этажа, где остановилась, тяжело дыша, с глазами, полными слез. Она не думала, что ее маленький поступок станет таким значительным, таким разрушительным для ее тети. Она на самом деле не знала, что она сделала и почему она это сделала. И теперь это превратилось в нечто такое, что с тех пор должно оставаться невысказанным. Единственная вещь в мире, о которой она всегда должна лгать. Ответственность перевешивала чувство вины, но, тем не менее, оставляла пятно.

Когда она нашла сигару Муттера в конюшне, у нее не было никакой цели сохранить ее в целости. Она не собиралась и не планировала подниматься на цыпочках по лестнице и выдыхать ужасный дым в комнату на чердаке, в то время как было слышно, как Мета двигается где-то в другом месте, в башенке камеры-обскуры. Она сделала это импульсивно, ожидая лишь небольшого чуда для своей печальной тети. Но не того ошеломляющего смысла и абсолютной радости, свидетелем которых она только что стала. Она шмыгнула носом и вернулась на свой наблюдательный пост у верхнего окна, которое слегка приоткрыла, чтобы проветрить помещение и позволить его свежести прогнать ее чувство вины. Во внутреннем дворе трава высотой по колено колыхалась от легкого ветерка. Повсюду витал аромат листвы и деревьев. Теперь, когда мельницы и каучуковые мануфактуры замолчали, а подавляющее большинство горожан уехало, все запахи, созданные человеком, исчезли или рассеялись.

Она слышала, как кто-то сказал, что Ворр вторгся в Эссенвальд, чтобы вернуть его себе. И она представила, как за крепкой стеной Кюлер-Бруннена город преображается, как корни, стволы, ветви, сучья и виноградные лозы охватывают все вокруг. Ящики теперь казались странной частью всего этого; они утратили свою деревянную чистоту. Лишайник и мох начали покрывать их поверхность, пока они стояли там, ожидая, когда их откроют, словно часовые или статуи императоров и поэтов какой-то давно забытой империи в каких-то давно забытых руинах в ее заросшем саду. Ровена знала, что однажды, после того как Мета уйдет, она останется наедине с ящиками. Когда внутренний двор потеряет свое значение и все булыжники мостовой окажутся выброшенными зеленой, настойчивой растительностью, она будет стоять среди полностью выросших деревьев с ломом в руке. На мгновение она погрузилась в эту мысль, пока порыв ветра из Ворра не сотряс стекло.