В течение последних двух лет Ворр изменял состав выделяемых газов. Постепенно изменялись и увеличивались компоненты нового воздуха. Последствия этого начали становиться очевидными для всех, кроме избранной цели: жителей Эссенвальда, которые из-за своей близости стали подопытными кроликами. Как старые, так и новые горожане становились все более злыми и неудовлетворенными. Беспокойными и эгоистичными. Мелкие конфликты приобрели более жестокий и безжалостный характер, а крупные конфликты были поглощены военным нашествием. Раскол между племенами стал слишком велик, и все защитные ворота между черными и белыми пали. Семьи с маленькими детьми уже покидали город. Предзнаменования разочарования и презрения были обнаружены во внутренностях и пророчествах звезд. Ходили слухи о новых болезнях. Поговаривали даже, что вернулась отвратительная чума под названием «Касание»: зараза, которая ранее уже свирепствовала в Эссенвальде, вызывая ужасные увечья и болезни, паранойю и подозрительность у всех его жителей.

Никто даже не замечал, что лимбоя постепенно пробуждаются от своего сомнамбулизма, который был так удобен их хозяевам на протяжении стольких лет.

Теперь все оставшиеся в живых лимбоя покинули рабский барак и решительно направились в Ворр. Они шли по рельсам, пока те не стали разрушенными и опасными. Повсюду были разбросаны тела мертвых и умирающих людей в военной форме. Один из офицеров собирал менее покалеченных и трудоспособных, мастерил носилки и вообще пытался навести хоть какой-то порядок среди обломков. Когда он увидел, что они приближаются, он проорал приказы, приказав им собраться здесь и начать помогать переносить хромых и умирающих обратно в Эссенвальд. Лимбоя проигнорировали его, как и все остальное. Офицер снова закричал, выплевывая кровь, оскорбления на искаженном немецком, потому что у него были выбиты все зубы. Он задохнулся в приступе кашля, когда лимбоя просто прошли мимо, не обратив внимания ни на него, ни на страдания, которые его окружали. От двигателя все еще шел пар, его раскаленная сталь гноилась в лужах высыхающей воды. Казалось, что на него наступила, как на жестяную игрушку, нога неосторожного взрослого.

У штурмбаннфюрера Генриха Кейталя закончились слова, кровь капала на его форму. Как такое могло случиться, что такого было в этом проклятом лесу и в этой невероятной стране, которые настаивали на его поражении? Он не мог допустить, чтобы это повторилось. Он доставит раненых обратно в Эссенвальд и начнет все сначала, только на этот раз он не будет утруждать себя попытками разобраться в их устаревшей железной дороге. Он разобьет эти старые рельсы и построит железную дорогу заново. Он сожжет все деревья до единого, если это будет необходимо, и проложит маршрут от устья реки до края Конго. На нем будет выбито его имя. Он спланировал это и сказал об этом вслух, обливаясь кровью во время своего обращения. Он приведет с побережья больше войск, и они сломают барьер этого места. Ничто не встанет у него на пути. Не было никого и ничего, что могло бы подавить или остановить его решимость и его путь. Большинство его живых слушателей испытывали слишком сильную боль, чтобы слушать его, но это привлекло внимание небольшой группы заинтересованных лиц, которые сочли звучание его голоса и запах его крови наиболее привлекательными. Они бочком пробрались вдоль слепой стороны разорванного вагона, который он использовал в качестве трибуны. Их лица сочились слюной, из-за чего их желтая кожа казалась яркой и оптимистичной.

Ближе к саду, на утоптанной тропинке, стояла фигура гораздо более высокого роста, которая не проявляла никакого интереса к приближению лимбоя, а они не проявляли никакого интереса к нему. Его тело было покрыто длинными колючими шипами. Его руки были заострены и выглядели так, словно были сделаны из оторванных крыльев вороны или какой-то другой крупной черной птицы-падальщика. Он мотал из стороны в сторону своей щетинистой, утыканной перьями головой и сокрушался над разорванной картиной в искореженной рамке. Он слышал о таких вещах, которые жили за пределами леса: постоянные размышления Слухов о том, как, по их мнению, должны выглядеть он и другие Былые. Он посмотрел на изуродованную гравюру с изображением одного из светлых ангелов Уильяма Блейка, которая когда-то украшала кабину высоко ценимого паровоза Мерина. Иметь одно из этих зеркал означало, что он мог бы стать им: смотреть в обе стороны, общий свет. Это могло бы даже означать, что если бы он покинул лес, то смог бы забрать свою видимость с собой, а не заставлять ее следовать за собой позже. Бог в своей мудрости устроил это разделение, чтобы служители древа не отвлекались на внешний мир и не думали о том, что могли бы стать его частью. Единственным способом побега был анабиоз. Разбитая картинка, которую он держал в руках, могла придать ему какое-то измерение, даже несмотря на то, что она была испорчена и ее совершенство утрачено. Его руки были неспособны к ремонту, даже если бы он знал как. Только Слухи имели такие таланты. На секунду он поднял глаза на проходящих мимо лимбоя и подумал, не попросить ли их починить ее. Потом он увидел их глаза и не стал утруждать себя. Пока лимбоя шли, каждый из них подал знак высокому существу, прежде чем продолжить свое путешествие, чтобы найти свое собственное зеркало совершенства. Затем он увидел еще одного Слуха, который стоял среди обломков и пристально смотрел на него. Когда Слух приблизился, Былой увидел, что тот смотрит не на него, а на разбитую картинку, которую он держал в руках. Слух был весь в крови и сером пепле; он протянул свою поврежденную руку и заплакал. Слезы растворили пепел, обнажая влажную черную кожу под ним, оставляя две прямые параллельные линии на его большом лице. У Былого не было выбора — ему придется отдать картинку и искать источник для размышлений в другом месте. Он вернул картинку владельцу. Мерин взял ее и прижал к груди, после чего, прихрамывая, побрел обратно в Эссенвальд.

Охранник в рабском бараке заснул. Проснувшись, он увидел, что дверь открыта. Запирать ее никогда не было необходимости; до сих пор не было места, куда могли бы пойти лимбоя, ни причин для этого. Он заглянул внутрь и обнаружил, что там пусто. Они ушли. В панике он схватился за веревку пожарного колокола, который висел снаружи на краю здания. Никто никогда им не пользовался. Никто никогда не пытался. Он дернул за веревку и вытянул из колокола приглушенный звон. Он дернул снова, и тонкое полупрозрачное существо обрушилось вниз, приземлившись ему на плечо и затылок. Почти исчерпавшая себя частичная схема полуживого археоптерикса вцепилась своими хрупкими, похожими на карандаши костями в охранника, чтобы не упасть еще ниже. Он прополз, махая крыльями, свой путь от реки и обратно через лесную подстилку в поисках спокойствия склада, где так долго жил в нежном безмолвном камне. Голубой туман, которая так оживлял его, становился тусклым и слабым. Археоптерикс добрался только до рабского барака на окраине города, прежде чем усталость и прозрачность заставили его остановиться и спрятаться. Его страстное желание снова превратиться в камень не было подкреплено мерцающей энергией, которая была на исходе. Он нашел старый колокол, взобрался по веревке и устроился в паутине, повиснув вниз головой под защитой толстой латуни, выкрашенной в красный цвет.

Охранник приплясывал и пронзительно кричал, стаскивая с плеча цепляющегося урвогеля, а другой рукой все еще дергал за звеневший колокол. Он не знал, что это было за существо, которое вцепилось в него, но знал обо всех отвратительных и смертоносных животных, обитавших в буше. А также о паразитах Скила и легендарных ужасах, которые процветали в Ворре и время от времени выползали наружу, чтобы причинять раны и злобу ни в чем не повинным рабочим людям. Урвогель слабо трепетал в его руке, колокол звонил, и лимбоя рассеялась, не обратив на звон никакого внимания. В дверях своего дома появился Вирт.

— Что происходит? — рявкнул он танцующему охраннику.

Амади с ним не было, она занималась какими-то делами в помещении для размножения по другую сторону ограды. Он повернул свои слепые глаза обратно в дом и крикнул: «Домино».

Охранник, наконец, освободился от цепких лап археоптерикса и теперь пытался стряхнуть с руки цепляющуюся паутину. Он отпустил веревку колокола, чтобы снимать паутину другой рукой. Домино была рядом со своим хозяином, готовая сразиться с любым, кто осмелится приблизиться. Она огляделась и принюхалась к пустоте на территории. Затем она увидела охранника и его огромную махающую руку. Ее грязная крупица мозга вычислила, что это был единственный возможный агрессор, ради наказания которого ее призвали. Она посмотрела на своего хозяина, затем снова на танцующего человека и вспомнила сладкий вкус человеческих пальцев. В ее огромной костлявой голове вспыхнули цель и восторг. Вирт, не имея ни малейшего представления о том, что происходит, почувствовал только разлад и возможную личную опасность, поэтому, когда гиена зарычала и тем самым показала близость опасности, он отдал команду, которая освободила ярость зверя.

— Хватай, — сказал он и попятился в дом.

Домино спрыгнула с крыльца и помчалась к рабскому бараку. Стражник наконец стряхнул урвогеля со своей руки на дощатый настил, где теперь лихорадочно топтал его подбитыми гвоздями ботинками. Белое размытое пятно увидело, что его цель разделилась, и решило сначала разделаться с большим. То, что уже было искалечено, никуда не уйдет, и она могла бы доесть его, полакомившись прыгающим человеком, который теперь был на удивление неподвижен.

Гильдия лесопромышленников распалась. Ее уважаемые старшие члены собрали все, что могли, и покинули Эссенвальд, предоставив его самому себе. Только Тэлбот и Креспка сохранили веру в спасение и обновление: Тэлбот из-за своей непоколебимой веры в организацию и командование, а Креспка потому, что не мог смириться с реальностью жизни в другом месте, где тяжелые ужасы респектабельности были невыносимыми. Он был слишком стар, чтобы выработать новый моральный кодекс; он знал, где и как умрет, и какому удовольствию будет предаваться во время этого процесса. Но это было до того, как он увидел тех лесных существ на окраине города.

Большая часть семьи и друзей Креспка уже покинули Эссенвальд, и у него остались только две последние шлюхи, которым он заплатил за то, чтобы их накачали наркотиками, и которые имели значение только для него. И один старый слуга, который ежедневно приносил ему новости и сплетни о том, что происходило по ту сторону его запертых на засов дверей. Именно слуга объявил, что лес разросся по краям северных улиц и деревья там были не молодыми, а полностью взрослыми. Креспка надоела вся эта чепуха, и он решил пойти и посмотреть сам, прихватив для защиты крупнокалиберный пистолет, на всякий случай. Первые пять минут он шел быстро, затем обвис и перешел на свой обычный пыхтящий шаг. К тому времени, когда он добрался до начала северных улиц, он сражался за каждый вздох и был вынужден делать паузы в своем медленном продвижении. Воздух изменился. Уже почти стемнело, когда он увидел, что в конце улицы сгущаются тени леса. Он выругался из-за невозможности этого, решив, что это какая-то оптическая иллюзия, пока свисающие лианы не запутались в его волосах и не оцарапали лицо. Его затуманенные глаза расширились, и он уставился на них, не веря своим глазам. Это была правда, все это было правдой. Он яростно протер глаза, и в этот момент в темноте леса зажглись другие. Сначала только два, затем четыре, а затем и сотни. Глаза, в которых был свой собственный свет, интенсивность которого становилась все более пугающей. Первые четыре глаза выдвинулись вперед, показав, что это два человека, мужчина и женщина, как ему показалось. Он уже собирался выкрикнуть оскорбления и приказы в адрес их черных блестящих тел, когда они слились в одну форму. Затем другие глаза собрались вокруг них, создавая впечатление бесформенного, но прочного сгустка огромной разумной силы. Он застыл на месте, пока что-то не зашевелилось перед ними, что-то на четвереньках, собака или что-то похуже. Он вспомнил дикую ручную гиену Вирта и то, что она сделала с Флейшером. Он потянулся за пистолетом, но его руки слишком сильно дрожали, и он уронил оружие в густую траву, скрывшую его ботинки. Голое животное, стоявшее на четвереньках, подняло голову, и Креспка побледнел, увидев полное безумие в глазах того, кто когда-то был преподобным отцом Гервасием Лютхеном. Его дикие растрепанные волосы и борода потеряли всякий цвет. Его зубы и ногти на ногах превратились в острые обломанные клыки и когти. Его обнаженное тело было покрыто сетью узловатых вен, извивавшихся под шелушащейся кожей, которая также была покрыта виноградными лозами и смятыми листьями. Без всякого предупреждения зверь-Лютхен прыгнул на Креспка, вскарабкался на него и заставил старика попятиться, крича от боли и страха. Затем зверь убежал в темные, пустые улицы.

Креспка, рыдая, повернулся спиной к глубине леса и ко всем тем, кто подошел к его новому периметру, чтобы посмотреть на него. Он чувствовал на себе их взгляды, когда попытался убежать. Он был на полпути по улице, когда кто-то сильно ударил его в спину, чуть пониже почек. Он уже потерял уверенность. Теперь он был жертвой, и каждое оскорбление еще больше уменьшало его в размерах. Он не оглянулся, чтобы встретиться лицом к лицу с нападавшим, а просто продолжал брести, пошатываясь, вперед и прочь. Но с каждым шагом он чувствовал, как что-то шевелится у него внутри, как чудовищное расстройство желудка превращается в слепое грызущее давление. Затем наконечник стрелы прошел сквозь его внутренности, проткнул жир и кожу на раздутом животе и разорвал обвисшую рубашку. Его глаза выпучились, а испуганные руки затрепетали, не в силах прикоснуться к орудию пытки, которое медленно раскрывалось. С каждым шагом древко стрелы выходило все больше и больше, пока оперение не застряло в выходном отверстии и порванной ткани, и стрела не стала болтаться, как измученный голодом маятник, который весело раскачивался при каждом рывке его истощающейся жизни.

Когда Тэлбот услышал об унижении и уничтожении немецкого гарнизона, он потребовал объяснить, почему все обещания Флейшера не были исполнены. Необходимо было назвать кого-то, кто избавил бы его от смущения и возможных последствий в фатерланде. Обычное ледяное самообладание Тэлбота вскипело и, со скрежетом зубов, бросилось в атаку на никчемность Флейшера, который стоял, испытывая глубокое унижение, в то время как Тэлбот расхаживал по кабинету и выплевывал оскорбления. Флейшер не знал, куда смотреть, и не осмеливался поднять глаза на разъяренного начальника. Затем он увидел длинную темно-бордовую стрелу, лежащую на безупречном письменном столе Тэлбота. Она была настолько неуместной, что помогла создать загадку, способную остановить поток унижений гордости молодого человека. Он покинул безупречный кабинет своего начальника побежденным и разоблаченным. Но с необходимостью отомстить кому-то другому. К тому времени, как он оказался на раскаленной улице, он знал, кто виноват, и собирался всосать каждый глоток удовольствия от сладкой мести.

Все планы Флейшера рухнули. Салоны для размножения, поставлявшие флейбер, теперь ничего не значили. Слепой преступник и его шлюха, которые извратили его благородные планы, несут прямую ответственность за это несчастье. Поскольку военная орда уже покидала город, поджав хвост, и Гильдия лесопромышленников пребывала в замешательстве, он разработал свой план с хладнокровной, решительной угрозой, которую раньше никогда не смаковал. Глупая смерть Урса, двуличие Хоффмана и Маклиша, цена, которую, по его мнению, он должен был заплатить впечатляющей вдове Маклиша, — все это объединилось с его унижением из-за того, что он потерял возможность добиться успеха, не сумев найти лимбоя в первый раз; его триумф достался обычному преступнику. На этот раз победа будет за ним, и только за ним. Жар от его плана дрогнул и обжег его искалеченную руку. Каждый раз, когда он смотрел на нее, он становился больным из-за угрызений совести. Как он мог позволить Вирту и его грязному зверю выйти сухими из воды? Почему, во имя всего святого, он вообще доверял ему? Каждый день существования этого человека был вызовом тщательно выстроенной жизни Флейшера. Кратковременный, но очевидный успех его контроля над лимбоя только усугубил ситуацию. Что ж, теперь с этим покончено, и он заберет все у слепой пиявки, которая высасывала его уверенность и гордость.

Флейшер налил себе выпить, чтобы унять дрожь, которая так сильно сотрясала его тело. Он начал представлять себе гибель своего врага и расправу над его отвратительной гиеной. Затем была Амади, масая-сфинкс Вирта, обладавшая способностью видеть его насквозь, читать каждый мотив, который бурлил в нем, чувствовать опьянение ее красотой и силой, которые так возбуждали его. Он хотел, чтобы ее сила и изящество были рядом с ним. Он фантазировал о том, как они будут вместе тяжело дышать, обливаясь потом долгими темными ночами. Крещендо его сна всегда нарушал грубый смех Вирта; эти двое говорили о нем, слепой хохотал, его рука сжимала ее тело, она хихикала, прикрываясь своей безупречной рукой, а другая успокаивающе касалась покрытой шрамами руки Вирта. Возможно, лучше всего было бы убить и ее. Лучше всего покончить с ней и стереть все воспоминания о ее существовании.

Он сообщил, что ему нужны преданные наемники: самые лучшие охотники, которые будут подчиняться его приказам. За два дня он собрал команду из самых худших и самых лучших из имеющихся в наличии. Он встретился с ними в жестяной хижине на дальнем краю Эссенвальда и объяснил свой план. Даже эта банда уставших от войны ветеранов была удивлена жестокостью его требования.

— Позволь мне правильно понять, — сказал мужчина из вельда, — Ты хошь, чтобы мы уничтожили слепого мужчину, женщину и собаку?

— Я хочу, чтобы две стрелковые команды разорвали их на куски перекрестным огнем.

— Разорвали? — спросил наемник.

— Вы слышали меня. Я хочу, чтобы их разорвали на куски и прикончили штыками.

— Но это работа для одного человека, а не для всех нас, — сказал наемник, в недоумении глядя на собравшихся.

— Вы не знаете этих троих. И это не собака. Вот что она сделала со мной за несколько секунд. — Флейшер закатал рукав и ткнул тем, что осталось от его некогда изящной руки, в лицо охотнику.

— Я видел, как они поступают и похуже. Некоторые говорят, что они поедают человеческие трупы, чтобы украсть их голос, а затем кружат по ночам вокруг дома, окликая своих жертв на человеческом языке, — сказал темнокожий мужчина из задних рядов стаи. Его звали Филлип, и он загубил свою жизнь в Tirailleurs Sénégalais[49]. Его акцент указывал на образование, но его сословие и то, что он только что сказал, были отрицанием, и другие мужчины проигнорировали его.

Флейшер на мгновение растерялся, а затем рявкнул:

— Вы хотите эту работу или нет?

Восемь человек согласились, и план был подтвержден рукопожатием. Большинство проигнорировало протянутую руку Филлипа, но Флейшер настоял на том, чтобы пожать ее, используя свою искалеченную клешню, которую только что так тривиально использовал. Прежде чем они ушли, он обратил их внимание на небольшой ящик, который зловеще стоял на стуле. Флейшер сиял, когда открывал его, срывал промасленную бумагу и доставал предметы, как будто это было рождественское утро, раздавая каждому по трехфутовому штыку. Некоторые брали их, улыбаясь, как старые друзья; другие держали их так, словно это были змеи.

— Вы должны приспособить штыки к своему оружию, — сказал ликующий Флейшер. — Я, конечно, заплачу за любые подобные модификации.

Лысый мужчина, одетый в шорты цвета хаки и куртку охотника с равнин, внимательно изучил треугольную часть клинка.

— Господи, парень, ты, должно быть, действительно ненавидишь этих ублюдков, раз хошь насадить их на эти свинячьи шипы.

— Да, как и бабу, — добавил мужчина из вельда.

— У тебя есть возражения? — огрызнулся Флейшер, и его улыбка превратилась в оскал. — Я буду первым, кто применит это против них. Если у тебя есть сомнения по этому поводу, то…

Лысый мужчина перебил:

— Не сомневайся, босс, мы все в деле.

На рассвете девять человек разделились и подошли к рабскому бараку с разных сторон. Флейшер рассказал им о скрытых проходах, которые вели к дому надзирателя, и о том, как их можно было использовать в качестве возможных путей бегства. Он рассказал им, что Вирт, его шлюха и гиена спали вместе где-то в доме надзирателя и что его план состоял в том, чтобы заманить их всех на переднее крыльцо. Оно должно было стать местом убийства. У каждого мужчины была своя винтовка, которой он доверял: крупнокалиберные охотничьи ружья с прицелами и спусковыми крючками, которые в процессе использования приобретали совершенство, индивидуальное, как подпись. Штыки на некоторых из них выглядели неуместно, но все они были надежно прикреплены. Команда стрелков залегла в низкорослой траве лицом к крыльцу, под таким углом, чтобы траектории их пуль пересекались возле двери.

Когда взошло солнце, на дороге, ведущей к дому, послышалось постукивание незрячего мальчика. Белыш с пяти лет просил милостыню в Эссенвальде и его окрестностях. Он знал здесь каждый дюйм, и все знали его. Ему можно было доверить разносить сообщения и доставлять мелкие товары. Когда ему исполнилось десять лет, он начал мечтать о достойном бизнесе по доставке новостей и предметов по городу и о том, чтобы полностью перестать попрошайничать. Посылка, которую он принес сегодня, была самой необычной вещью, которую он когда-либо чувствовал, и он не понимал, почему от нее так сильно пахло мясом и еще чем-то сладким, чему он не мог дать названия. Гладкую, шелковистую бумагу держал на месте бархатисто-мягкий бант. Белыш очень осторожно нес его в перевязи. Дойдя до крыльца, он положил свою трость, достал сверток и поднялся с ним по трем ступенькам. Он осторожно положил сверток на деревянный пол. Его инструкции были предельно ясны: Не вноси сверток в дверь. Оставь его на верхней ступеньке, постучи в дверь и уходи. Сделав, беги назад и получи еще денег за свою работу. Белыш был горд тем, что ему доверяют. Он постучал в дверь, повернулся и тихо спустился по лестнице, почти на цыпочках, чтобы не испортить волшебство. Когда он поднял свою трость, то заметил, что у него мокрые руки. Посылка, должно быть, протекла. Это беспокоило его, когда он шагал по тропинке к дороге. Он не хотел, чтобы при доставке что-то пошло не так, чтобы его обвинили в утечке. Он хмурился, когда проходил через высокую траву, и услышал или почувствовал, как что-то движется рядом, что-то пряталось. Это было неправильно. Никто никогда не прятался от слепых. Он остановился и стал ждать, прислушиваясь к потенциальной опасности, опасаясь, что это может быть даже его отец, который следит за ним, чтобы узнать, сколько денег он на самом деле зарабатывает. Дверь в дом открылась, и на пороге появилась Амади, совершенно голая. За ее спиной виднелась голова Домино. Белыш обернулся, почувствовав запах гиены и понимая, что ему грозит смертельная опасность и что бежать сейчас было бы худшим, что он мог сделать. Амади посмотрела на сверток и мальчика и что-то крикнула в дом. Вокруг Белыша раздался резкий металлический скрежет, когда были разблокированы девять предохранителей. Домино увидела мальчика и стала красться к нему. Приблизившись к свертку, она почувствовала запах свежего кровоточащего мяса внутри и потеряла к мальчику интерес. Она схватила бумагу своими огромными челюстями и разорвала сверток, проглотив мясо одним глотком. В нем было достаточно цианида, чтобы отравить целую армию. Амади подошла к Домино сзади и ласково взъерошила колючий белый мех на ее воротнике и шее, в то время как она наклонилась и подняла пропитанную кровью вельветовую ленту. Позади нее, в тени дверного проема, появилась еще одна фигура. Флейшер закричал, его возбуждение и радость исказили слово: «Огонь!»

Белыш уронил свою палку и зажал уши, когда вокруг него прогремел первый залп. Секундой позже проревел второй, и он убедился, что его руки остались на месте. Раздались еще два, затем трава зашелестела, и он услышал топот бегущих ног. К этим звукам примешивались крики животного, или это была женщина, может быть, девочка? Послышался стук, как будто кто-то колотил по крыльцу тупым зубилом. Затем все стихло на долгое время, прежде чем мужчины начали разговаривать.

— Где Вирт?

На крыльце восемь мужчин стояли над трупами гиены-альбиноса и Амади. В дверном проеме лежала еще одна женщина, которую никто не узнал и никогда не узнает, потому что ее лицо было изуродовано высокоскоростными пулями. Не Вирт стоял позади Амади, когда Флейшер отдавал приказ. Это был посетитель, проходившая мимо ни в чем не повинная женщина.

— Где он? — закричал обезумевший Флейшер. — Обыщите дом.

Трое охотников вошли внутрь, а Флейшер, пошатываясь, подошел к балюстраде, чтобы удержаться на ногах. Он поскользнулся на крови и, громко ругаясь, с треском ударил Домино ногой. Розовые глаза гиены дико вращались, придавая ей комичное выражение.

Один из мужчин, обыскивавших дом, вышел и безразлично сказал:

— Я думаю, он в туннелях.

— Что? — проревел Флейшер, вытирая лицо тыльной стороной рукава, размазывая по нему кровь, как трофей.

— Из-за стены доносится какое-то шарканье… Э! Гиен больше нет, так?

— Только одна, — мрачно произнес Флейшер, приходя в себя и прислушиваясь к шороху у входа в туннель. Через мгновение он сказал: — Это Вирт, он уползает. Рассредоточьтесь и найдите его.

Мужчины ступили на грубые деревянные конструкции, которые тянулись от задней части дома и соединялись со всеми остальными постройками. Они двигались в спешке и не заметили, что Филлип держался позади. Когда они ушли с веранды, он быстро наклонился и вырезал у Домино глаза, которые на самом деле были камнями — Небсуил хорошо заплатит за них.

Они обошли всю покрытую планками структуру, прислушиваясь к звукам, доносящимся из туннелей под их ногами. Высокий худой мужчина начал махать рукой и указывать вниз.

— Он здесь, я слышу, как он двигается.

Еще двое мужчин взобрались на дорожку на верхушке туннеля, а трое перелезли через него на внутреннюю сторону.

— Штыки, — сказал Флейшер.

Дешевая деревянная обшивка не оказала никакого сопротивления несгибаемой стали. Все девять человек нанесли длинные размашистые удары в раскалывающуюся древесину. Они быстро нашли свою цель, заставив жертву отползти, моля о пощаде, только для того, чтобы ее проткнули дальше по туннелю. Они усилили натиск, концентрируя удары, пока умоляющий кашляющий голос не смолк, и ноги заключенного не перестали дергаться и шаркать; кровь свободно потекла из пробитых отверстий. Штыки пускали ее струйками каждый раз, когда пробивали расщепленное дерево. Один из тяжело дышащих мужчин, стоявших наверху, сказал:

— Хватит, парень, он мертв. После такого никто не смог бы выжить.

После того, как они ушли, Белыш встал из высокой травы, в которой прятался. Он не понял, что только что произошло, но знал, что это плохо и что он был частью этого. Именно посылка, которую он принес, вызвала всю эту стрельбу и крики, этот странно пахнущий подарок, который казался таким прекрасным. Какой бы демон ни был внутри, он был свирепым и безжалостным. Он слышал о таких коробках и раньше. Опасные запертые коробки, в которые заключали джиннов. Он повернулся спиной к дому и застучал к дороге. Возможно, подумал он, возможно, попрошайничать было безопаснее. Он никогда не встречал демонов ни на дороге, ни в городских переулках. Иногда люди совали ему в протянутую руку что-нибудь нехорошее, иногда били его, но ничего подобного. Бизнес с коробками был делом сомнительным; ему следовало хорошенько все обдумать. На ходу он сосредоточенно грыз палец. Позади себя он услышал пронзительные крики птиц-стервятников, прилетевших в дом. Он снова подумал о гиенах и коробках, о вкусе миндаля и о том дне, когда они с сестрой ели его. О том, как ощущалось ее лицо, когда она улыбалась… Потом он уронил свою палку. Его мокрый палец изменился. Миндаль стал горьким и живым. Его разум затуманился и маленькое сердечко съежилось, когда действие цианида остановило его. Он упал замертво и брыкался в небольшом круге пыли на пустой грязной дороге.

Наемники Флейшера взяли свои деньги и покинули город, все, кроме Филлипа. Он послал слово через птицу Небсуилу, что у него есть пара новых глазных камней, взятых у гиены, и что он продаст их старому шаману или одному из его посланцев. Он назвал хижину, где собирался ждать, курить гашиш и наблюдать за кочевыми племенами и неизбежным отступлением всех белых Людей Без Вещества. Он уже слышал громкий барабанный бой, доносившийся из-под Скила и к западу от крошащейся городской стены. Еще один караван раскрашенных людей проезжал мимо или объявлял о прибытии на стоянку. По мере того, как низкая пульсация становилась все громче, более легкие, отзывающиеся эхом говорящие барабаны дрожали, подчеркивая необъятность страны и близость незнакомых людей. Появились лагерные огни, в безветренный воздух поднимались черные струйки дыма, похожие на змей. Все больше и больше их загоралось по периметру города — они были похожи на выброшенные из далекого огромного вулкана угли. Мрачные барабаны дополняли это, заставляя все вокруг раскачиваться под их невидимое стучание, которое приветствовала колышущуюся ночь. Люди Без Вещества закрыли окна и ставни в своих жилищах, в то время как черные люди открыли все свои. Аромат от походных костров наполнял все вокруг, и каждая песчинка хотела растаять под пьянящий грохот барабанов, расплавиться и стать стеклом, чтобы, по меньшей мере, отразить звезды в знак благодарности. В ту ночь погибли три человека, и не было предпринято никаких попыток оправдать или задержать виновных. Подобные действия, казалось, сливались с разобщенностью города. Под давлением Ворра ослабевали или лопались связки контроля и согласования. Даже жесткие вертикали немецкого здания разрушались или размягчались из-за вьющихся растений и обильных зарослей лишайника.