И как роза познается по своему аромату, огонь виден по своему жару… Ибо у девственниц будет корона, называемая ореолом… после торжества Всех Святых постановили отмечать поминовение всех душ[50].

Золотая Легенда[51]

ЛОНДОН, 1940

Завтрак для них был накрыт в баре, где пахло еще сильнее, чем раньше, — застоявшееся пиво и табак боролись с терпким антисептиком.

— Ах, Англия, — провозгласил Николас, оглядывая пустую комнату. Солнце за окном дергалось между зеленым и желтым. Дождь или сияние.

Ребенок хозяина принесла дымящиеся миски на недавно вымытый стол и молча указала, что это для них. Гектор был очень голоден и жадно поглощал лежавшую перед ним густую серую пасту.

— Это очень вкусно. Что это?

— Овсянка, я думаю, — сказал Николас.

— Замечательно, — сказал Гектор, высыпая содержимое крошечной сахарницы в свою тарелку.

За этим последовали толстые ломтики недоваренного бекона и жидкая яичница-глазунья.

— Восхитительно, — сказал Гектор, забыв обо всех годах умного поведения за столом и набил себе рот едой, не переставая говорить. — Что это? — Он помахал вилкой с кожицей бекона перед Николасом.

— Свинья, — ответил тот без всякого интереса. — По-моему, вы называете это мясом свиньи.

Гектор некоторое время в затруднении смотрел на насаженный на вилку жир, затем проглотил его, приговаривая:

— Очень вкусно.

— Наслаждайся, мой друг, это будет последний раз, когда ты попробуешь его в течение очень долгого времени.

Гектор этого не слышал. Язык победил уши в трепещущем восторге.

Час спустя они шли обратно через высокую траву, где летнее утро одержало серьезную победу над тенью дождя, его тепло агрессивно пробилось через первоначальный холод. Все более яркий свет и необъятность неба заставляли все вокруг сиять и подчеркивали каждую частицу его существования в этом мире.

Они подошли к высоким покосившимся воротам, которые много раз чинили и переделывали заново.

— Летопись округа, — сказал Николас, потянувшись, чтобы поднять черную железную цепь, под тяжестью которой все это удерживалось на месте, как спящее ожерелье.

На другой стороне, чуть дальше, они перелезли через ступеньку в другом заборе, а затем остановились и посидели там некоторое время, молча вдыхая запах ставшего ближе моря. Справа от них раскинулось кукурузное поле, которое светилось оптимизмом, обмениваясь желтизной с необузданным солнцем. Гектор наблюдал, как вдалеке медленно проплывает серый пароход; казалось, что судно идет по приглушенным колышущимся волнам.

— Время идти, — сказал Николас, встал и посмотрел на раскинувшиеся пески, цвет которых менялся от падающей воды к восходящему свету. Красота утра наполняла все пространство вокруг них. Птицы заполонили воздух, перекликаясь с исчезающими облаками; чайки кружились на свободе, скворцы собирались в дымные кружащиеся стаи. Скоро должны были прилететь ласточки. Море отступило, влило себя в расщелину между выступающими скалами суши, забилось в какую-то впадину глубиной в тысячу фатомов. Пресная вода с холмов стекала в шлюзы песчаной аорты Лондона, всасываясь в соленую воду миллионами притоков и вен эстуария. Можно было слышать, что все струйки, как одна, шепчутся над дышащей грязью, которая лопается, глотает и отпускает, вздыхая, когда она снова подчиняется тяжеловесной гравитации.

— Прекрасный день, — крикнул Николас, обращаясь скорее к птицам и яркому свету, чем к Гектору, который ненадежно сидел, закутавшись в пальто, на доске, разделявшей старый деревянный забор пополам. Николас назвал это место «перелаз». Шляпа и шарф Гектора скрывали его лицо. Его перчатки, ботинки и отвороты брюк были покрыты песком и брызгами грязи. Его глаза наблюдали, как спадает сверкающая вода и длинноклювые кулики гребут против быстрого течения. Сумятица, которая была в его понимании, уже исчезла. Большая доза Божьего «энзима доброты» была получена во время его сна. Он не испытывал ни страха, ни трепета перед тем, что скрывалось под водой. В конце концов, это была, по меньшей мере, его третья жизнь. Много лет назад он предал себя смерти путем бесцветной фильтрации в доме престарелых имени Руперта Первого в Гейдельберге. Он разыграл свою кончину в постоянной температуре и погружал все свои воспоминания и маленькие достижения в один из многочисленных снов в ничего, для которых этот дом и был создан. Там не было никого, кто мог бы оплакать или даже заметить его уход. Чапеку — если суперинтендант действительно переживет его — возможно, будет не хватать его приятных упражнений по преодолению раздражения, которые приносили облегчение. То, как обстояли дела в фатерланде, означало, что все правила изменились, даже элементарные, которые контролировали и обусловливали саму жизнь и смерть. Николас был прав, предотвратив его возвращение. Все ядовитые сплетни, которые он слышал по «кошачьему усу», радио Былого, стали правдой. Он никогда больше не увидит Германию, в которой прожил столько лет. Кроншнеп вплелся в утренние звуки, и Гектор повернул голову, пытаясь установить его место, выныривая из своих мыслей, которые исчезали одна за другой по мере того, как он переходил к следующей. В любом случае, тот Гектор никогда бы не подумал о лондонском авантюристе: охотнике за безумцами и ангелами, собеседнике с трупами, рассказчике злодеев. Было ли все это правдой? Так много жизни, вызванной столь длительной смертью. Все сжалось за несколько коротких лет. Он улыбнулся под шерстяным шарфом. Так весело. Это было выше его самых смелых мечтаний. Намного выше, чем во время анемичной юности, отягощенной книгами и пропитанной маслянистой гордостью. Что бы он тогда сделал из Солли? Не говоря уже о говорящих пугалах.

Только время с Рахиль осталось незапятнанным лондонскими выходками. Ее лицо никогда не исчезало, и часто он обнаруживал, что, объясняя ей все эти странности, он осознавал их невозможность. Последние несколько лет она была с ним высоко над улицами Уайтчепела. Со времени феномена на первом этаже, со времени атаки и того, что Николас с тревогой назвал «его просветлением», она становилась для него все более и более живой. Но он знал, что сейчас ее здесь нет. Следующая транзакция предназначалась только для него и Николаса. Эта мысль не опечалила его, потому что Рахиль была глубоко погружена в него, а не в его комнату на чердаке, которая теперь была очень далеко.

— Пора начинать, — позвал Николас, и Гектор встал, снял пальто, перчатки и шляпу, его длинные блестящие волосы упали на уши. Он повесил одежду на забор, поставил ногу на перекладину перелаза и начал развязывать шнурок.

— Что ты делаешь?

Гектор повернул голову в сторону устья реки.

— Снимаю обувь.

Николас рассмеялся и хлопнул в ладоши.

— Гектор, ты предусмотрительный, за это тебе дополнительные очки. Мы здесь для того, чтобы взрастить множественное число. Чтобы лечь защищенными, а не для того, чтобы грести на лодке.

— Но я думал… — пробормотал Гектор.

— В следующий раз тебе понадобятся ведро и лопата.

Гектор только улыбнулся в ответ, протягивая руки ладонями вверх и пожимая плечами:

— Что я знаю?

— Ничего, пока ничего, мой дорогой друг, но очень скоро все. — Он протянул руку, и Гектор подошел, чтобы присоединиться к нему, один шнурок на ботинке волочил за собой причудливую линию по спокойной грязи.

Когда они двинулись по желто-серым склонам из гладкого песка и грязи, Николас начал топать по поверхности, заходя в лужи и вылезая из них, строя равномерное ритмичное топанье вперед.

— Почему ты так танцуешь? — спросил Гектор, который просто плелся позади.

— Я проверяю прочность поверхности на предмет наличия оврагов и трещин.

Гектор серьезно кивнул, как будто понял.

— Это моя Пляска Духов[52], — сказал Николас.

— Когда-то я читал об этом, давным-давно. Это часть ритуала множественного числа? Мы призываем наших предков, чтобы они помогли нам выстоять против наших врагов? Мне тоже танцевать? Чтобы сделать призыв более сильным.

Они были по щиколотку в воде, и Николас, хлюпая, подошел к своему другу, который начал переминаться с ноги на ногу. Он мягко положил руку на плечо Гектора.

— Ты заставляешь меня смеяться, Гектор, за это ты получаешь дополнительные баллы. Я имел в виду свою Пляску Духов в «Павильоне», когда я выступал в хоре индейских воинов. Знаешь, я играл не только ковбоев! Пляска всего лишь игра. Но вот это действительно проверка прочности грязи. Давай потанцуем вместе. — Он взял Гектора за руку, и они зашагали вперед, пока не оказались по колено в воде, а затем и по пояс.

Солнце стояло высоко, и его яркое отражение играло пятнами и энергично плавало в воде, отбрасывая рябь света вверх, на их лица. Они уже почти дошли до середины, когда Гектор внезапно остановился, и на его лице появилось выражение потери и опустошенности. Он уставился на Николаса. В его пустоте начал расцветать страх. Николас положил руку на голову Гектора, прижал ее к себе и изобразил круговой знак нимба над его гладкими, сияющими локонами. Они произнесли несколько слов, которые невозможно было расслышать, потому что они совпали с криками отряда шумных гусей, спорящих в воздухе с несколькими немногословными бакланами.

К Гектору вернулось самообладание и целеустремленность, и он зашагал впереди Николаса, с каждым шагом погружаясь на дюйм или два. Николас остановил его прежде, чем подбородок Гектора коснулся воды. Он был по меньшей мере на полтора фута выше, и вода еще не доходила ему до подмышек.

— Мы должны сделать этот отрезок вместе, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты боялся, когда мы окажемся внизу. Нам предстоит еще долгий путь, и, если мы будем крепко держаться друг за друга, то не поскользнемся и нас не унесет обратно.

Гектор кивнул, соглашаясь с очевидным смыслом утверждения Николаса. Они взялись за руки и двинулись вперед и вниз с большой осторожностью и обдуманностью. Как раз перед тем, как соленое море и грубая Темза накрыли его рот, Гектор сказал:

— Спасибо тебе, Николас, что выбрал меня. Спасибо тебе и всем остальным за то, что придали моей маленькой жизни смысл. — Последние слова он произнес с трудом, потому что вода заливала ему нос, и ему пришлось вытянуться, чтобы произнести их. — Спасибо, что позволил мне помочь спасти глупое человечество.

А потом он исчез, вода сомкнулась над ним, его волосы поднялись, как анемон в замедленной съемке, и плавали под поверхностью, и он, конечно, так и не услышал ответ Николаса, хотя рот Былого также исчез под зыбкой ослепительной поверхностью: «О, Гектор, это не для Слухов. Мы делаем это ради Ворра».

БЛАГОДАРНОСТИ

Еще раз выражаю огромную благодарность моему замечательному редактору Тимоти О'Коннеллу, чья мудрость, мастерство и энтузиазм помогли создать эту книгу. И его команде в Vintage.

Также большое спасибо Марку Буту и его команде из Hodder & Stoughton.

И моим отважным агентам Джону Элеку и Сету Фишману.

И особая благодарность всем моим первым читателям, которые убедились, что я не пишу «От работы без отдыха загрустит и Джек. От работы без отдыха загрустит и Джек». И внесли первые правки и дополнения на моем долгом пути к Литературности. Придавая уверенность и направленность работе над Ворром:

Иэн Синклер, Флосси Кэтлинг, Дэвид Рассел, Сара Симблет, Ребекка Хинд и издательство Honest Publishing.

И спасибо всем, чья щедрая и критическая поддержка способствовали работе над рукописями:

Алан Мур, Рэй Купер, Терри Гиллиам, Майкл Муркок, Тони Грисони, Джефф Кокс, Анна Синклер, Джо Уэлш, Кэролайн Вирт, Том Уэйтс, Питер Джукс, Стюарт Келли, Филлип Пуллман, Джефф Вандермеер, Алекс Престон и Родди Белл.

И за прочную основу в Школе искусств имени Раскина и Музее Питт-Риверса Оксфордского университета.