Терпение Морских Людей было почти вознаграждено. Они приносили жертвы и молились в своих домах и храмах, а также в устье реки, где вода меняла цвет и вкус. Они заклинали вернуться волшебное существо, которое жило среди них раньше. Его назвали Одинизуильямсов, потому что их было много. У некоторых была черная кожа и серебристые волосы, а некоторые были белыми, как рыба. Говорили даже, что у некоторых были перья. У одного был лук. У другого был один глаз.

Сидрус мало что знал об этих язычниках и их верованиях и еще меньше заботился о них. Он убил Лучника Питера Уильямса, и годы спустя его обманом заставили съесть сморщенную голову Лучника, которая засела глубоко в его мозгу и пустила корни в пустых желудочках кожаной души чудовища. Теперь она просыпалась. Но этого он не знал. Сейчас он знал только месть и с жадностью искал Небсуила, шамана, который осмелился попытаться убить его и оставил больным и ослабленным. Но голова Лучника вылечила его, сделала снова сильным. Он думал, что его спас любимый Ворр. Сидрус искренне верил, что его судьба зависит только от него самого. Его единственной непосредственной задачей и удовольствием было отомстить. Перед тем как покинуть Эссенвальд, он дал клятву прекрасной фурии. То, что он уничтожил шлюху Измаила, а также обвинение и казнь циклопа за это преступление, были ничем по сравнению с тем, что он собирался сделать с Небсуилом.

Гнев Сидруса ослепил его, и он не видел существа, растущего в тихой части его клеток. Прозрачного чудовища, которое наслаждалось, сжимаясь и разжимаясь, и откликалось на зов Морских Людей.

Сидруса тянуло. И он и не подозревал об этом. Его узкая лодка грациозно поворачивала не туда, отклоняясь на один градус к востоку каждые четверть часа. К тому времени, когда море потекло под рекой, снова стемнело, и скрытая чеширская луна ничего не показывала, со скромностью, которая была яростно правдоподобной.

Сидрус разбил лагерь и улегся спать. Останки головы бесшумно скользили внутрь него, проникая в каждую клеточку и энергию своего хозяина, вживляясь в нервное дерево, кости и кровь.

Сидрус проснулся перед самым рассветом весь в муравьях. Он протер глаза и потянулся, стряхивая муравьев с лица и одежды. Во время снятия лагеря он заметил, что солнце запуталось в густых лианах деревьев не того вида. Как сомнамбула, он подошел к своей лодке и обнаружил, что журчащий отлив отступил от нее на несколько футов, и, еще хуже, швартов покрылся водорослями. Все это было неправильно. Он сел на поваленное дерево, сбитый с толку и впервые встревоженный. Стая черных лебедей металась на фоне густого и безоблачного голубого неба. Все эти явные признаки и невозможные события означали только одно: это место совершенно отличалось от того, которое жило в его голове и, что еще хуже, в его инстинктах. Оно не подходило ни в одному из них и ничего не значило для обоих.

Он заблудился.

Сидрус лихорадочно порылся в своем рюкзаке, отыскал компас, уставился на него и потряс, не веря своим глазам. На пике возмущения он издал звук, который должен был звучать как рев бессильной ярости. Но что-то в его горле изменило звучание, заставив голосовые связки зазвучать, как арфу, а не как в боевой рог. Звук пронесся сквозь деревья к морю — высокий, решительный и очень чистый. Сидрус схватился за горло, словно за предателя, но было уже слишком поздно. Красноречивый призыв вырвался вперед, ошеломляющий своей убедительностью и потребностью быть услышанным. Он стремительно промчался сквозь шипящий бамбук и темные чавкающие мангровые заросли, прижался к земле и уменьшился по направлению к берегу. Его последний трепет слабо коснулся внутренней части пустого черепа светловолосого ребенка.

Тайк, прижавшая свое помятое ухо к уху холодного младенца, услышала сдавленный крик. С годами ее имя сократилось, что указывало на ее почтенный, мудрый статус. У малышей были очень длинные имена, некоторые из них состояли из пятидесяти двух слогов. Это должно было прочно удержать их в этом мире. Привязать их к этой стороне вечности. По мере того, как они становились старше и более прочно укоренялись, им требовалось все меньше и меньше имен, поэтому один слог матушки Тайк свидетельствовал о том, что она подготовлена, свободна и готова ускользнуть в следующее королевство. На самом деле она собиралась оставаться еще долго, особенно теперь, когда приближался священный. Будущее племени изменилось, и она хотела стать его частью. Она даже подумывала о том, чтобы вспомнить некоторые выброшенные части своего имени, чтобы сделать свои планы более очевидными для племени, но, поразмыслив, решила, что это было бы нелепо и не необходимо.

Теперь она отшатнулась от низкого алтаря, в спешке задев его. Она выбежала из храмовой хижины с девичьим волнением, устремившись навстречу бризу и шуму моря, низкие волны которого радовались ярким пальмовым листьям и порхающим птицам. Она вскрикнула, повернулась к деревне и запела изо всех сил, извещая, что он рядом. Он был жив и совсем рядом. Наконец-то вернулся. Все подбежали к ней и стали смотреть во все стороны, ожидая увидеть возвращающегося священного.

Сидрус был вне их досягаемости, но двигался в их сторону. Он оставил свое каноэ в мангровых зарослях и теперь шел пешком. Спутанные корни и набухшая грязь не позволяли грести вперед, поэтому единственным выходом была суша. Он не доверял ей и держал в руке мачете, сунув пистолет «Марс» за пояс. Его взгляд скользил вперед, высматривая движение. Он чувствовал запах моря и знал, что сориентируется, когда достигнет побережья.

Отряд разведчиков услышал, как он приближается, продираясь сквозь кустарник. Они остановились и стали ждать, притаившись в тонкой траве. У них был амулет, который дала им Тайк, — изящное материальное устройство, обладавшее силой всего племени. Оно подрагивало в пальцах молодого воина в такт шагам приближающегося незнакомца. Сидрус подошел к ним, даже не почувствовав их присутствия. Они все вместе встали, подняв руки и копья над головами, смеясь и произнося слова приветствия.

Сидрус выхватил пистолет из-за пояса, взвел курок и направил его в упор в грудь первого воина, стоявшего перед ним. Быстрым движением молодой человек плотно вставил амулет в массивное дуло пистолета. Сидрус нажал на спусковой крючок. Оружие взревело. Его сила, способная остановить лошадь, не шла ни в какое сравнение со скрученными прядями листьев и светлыми человеческими волосами. Тяжелый затвор пистолета отскочил от крепежных болтов и разнес их на куски. Ударная волна дошла до самой тонкой части пистолета и сорвала спусковую скобу, ее чудовищная скорость и щелкающая твердость оторвали два пальца руки, державшей пистолет. Осколок пробил живот Сидруса насквозь и разорвал его солнечное сплетение, последнюю мембранную сеть, которая удерживала Уильямса, Лучника, в ловушке внутри. Скоба прошла дальше и раздробила ему позвоночник, лишив сознания.

Они отнесли сломанного человека обратно в деревню Морских Людей и положили перед мудрой женщиной. Тайк обхватила тело своими морщинистыми руками. Каждый дюйм ее кожи был покрыт татуировками. Многие рисунки потеряли свою четкость и ясность. Возраст помял и размазал знаки, увеличив силу их значения. Ее рассердили раны, которые он получил, но она была слишком занята, чтобы распределять вину и назначать необходимые наказания. Под рукой были более важные дела. Она не сомневалась, что Уильямс здесь, но он был заключен в кровоточащее, израненное тело другого человека. Понадобятся все ее навыки. Она должна освободить священного из заточения внутри другого человека, душа которого, как она знала, была сварливой и порочной. Но прямо сейчас священному требовались кровь и нервы этого монстра, чтобы остаться в живых. Она должна наложить швы и помолиться, чтобы он выздоровел. Она начала с того, что осталось от правой руки, обнаружив, что, чудесным образом, три оставшихся пальца все еще работают. Она перевязала остальные раны и восстановила кровообращение. К раздробленному позвоночнику она не могла прикоснуться. В ее обширном арсенале не было обезболивающих, которые могли бы утихомирить его ярость; каждый раз, когда ее пальцы попадали в зону поражения, тело содрогалось и визжало от невыносимой боли. Она закрепила его, чтобы оно не двигалось, и больше никогда не пыталась залечить эту часть повреждения, надеясь, что со временем рана заживет сама. Ей и всему племени придется подождать некоторого первичного заживления, прежде чем, наконец, произойдет настоящее рассечение.

Тайк, ее неофиты и слуги соорудили сложную раму, которая работала как система регулируемых шин и опорных платформ, чтобы раздробленное тело, в котором находился Уильямс, не могло двигаться и нанести себе дополнительные повреждения. Таким образом, можно было более удобно обрабатывать пищу и отходы жизнедеятельности организма. Устройство также выполняло функцию алтаря. Как только тело зажило, Тайк приступила к сложной и изнурительной работе по обращению к священному, заключенному внутри чужеземного дьявола. Она намеревалась проникнуть в него, пока он без сознания, и пробудить его, чтобы получить указания о том, как можно избавиться от другого. Разложение и мерзость были будут отделены. Часть Сидруса будет устранена.

Сидрус очнулся посреди звездной ночи, теплый ветерок овевал его почти обнаженное тело, которое нестерпимо болело. Он попытался пошевелиться, но ничего не произошло. Он снова закрыл глаза и открыл их медленнее. Результат тот же. Он крепко зажмурил их и щелкал ими, открывая и закрывая, как камеру фотоаппарата, словно пытаясь прогнать дурной сон своими веками, но тот не проходил. Его голова была зафиксирована и ощущалась странно, как будто была вытянута и стала подобна змеиному яйцу. Холодная, лысая, хрупкая. Его тело тоже было неподвижным. Он был скован или парализован, и он не мог сказать, что именно, потому что не мог пошевелить головой и увидеть остальную часть своего тела. Он мог только смотреть прямо в приводящее в бешенство небо. Он ничего не помнил и боялся худшего. Он снова закрыл глаза. Он слышал шум моря. Он был не в Ворре. Он снова открыл глаза. Конечно, небо было таким огромным, потому что его не заслоняли деревья. Он почувствовал во рту вкус рыбы. Кто его кормил и зачем? Его язык и рот были обожжены и сухи, а голос застрял в горле, как у лысого цыпленка в пустом колючем гнезде.

— Помогите мне, — слабо произнес он. — Помогите мне.

Под ним и с левой стороны что-то зашевелилось. Внезапно перед ним возникло лицо. Лицо маленького мальчика. Он сразу заметил, какие у него большие, белые и, к счастью, ничем не занятые зубы. Мальчик с криком убежал, а он ждал и молился о том, чтобы выжить или быстро умереть. Однако следует помнить, что Морские Люди — терпеливый народ, и Сидрусу не дали бы ни того, ни другого.