Сирена неожиданно написала Марэ, и это привело его в восторг. В то время восторг был редкостью, и его ежедневные послабления морфию увеличивались. Она предложила, чтобы они встретились снова: она могла бы приехать навестить его или прислать за ним самолет. Он был бы рад снова увидеть ее и окунуться в ее энергию и грацию, но наркотик не позволял ему этого сделать. Мысль о таком путешествии теперь казалась ему ужасной. Он также не хотел, чтобы она видела, во что он превратился. У него все еще было достаточно достоинства, чтобы предотвратить это. Лучше сохранить все как есть, пусть это останется ярким воспоминанием у них обоих.

Несколькими неделями ранее, когда закончились его ограниченные запасы морфия, он упал. К счастью, в пределах своего скромного дома. Но он уронил две полки со своей коллекцией произведений искусства, которые упали на пол, когда он попытался ухватиться за что-нибудь устойчивое. Когда он в конце концов нашел в себе силы навести порядок, то обнаружил, что случайно сломал глиняную корону из Имущественных войн. Большой кусок глины откололся, обнажив блестящую внутреннюю поверхность. При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это устройство, точный механизм. Поэтому он продолжил вскрывать внешнюю оболочку, чтобы выяснить, какова его истинная природа. На полпути он обнаружил, что предмет очень похож на ореол насекомых Сирены. Это стало бы отличным подарком для нее и решило бы проблему с назначением встречи. Неделю спустя он закончил работу.

И он был доволен своим письмом к ней и своим блестящим подарком в виде ореола насекомых. Он отложил бумагу и поднес к глазам механический медный круг. Его реставрация и ремонт были единственной умелой ручной работой, за которую он брался в течение многих лет. Что-то в том, как его руки снимали оболочку и очищали поверхность, было знакомо ему еще со студенческих времен. Откровение прозекторской. Он выковырял и смыл налипшую грязь, чтобы показать инструмент, спрятанный под ней. Он вычистил и починил часовой механизм и зеркала, так что теперь все казалось идеальным.

Он внимательно вгляделся в стеклянные линзы и моторы, управляющие ими, и впервые увидел нацарапанную надпись на внутренней стороне заводной головки. Это были не клейма лондонского производителя, которые он видел раньше, а примитивные, но элегантные шифры, нанесенные на них. Это были знаки-обереги, надписи-талисманы, написанные его последними владельцами за тысячи миль от Европы, заявления о предназначении, о котором оригинальный инструмент никогда не знал. Он небрежно надел его пару раз, позволяя зеркалам слегка покачаться, дневному свету поиграть пятнами. Это производило легкое оптическое успокоение, которое ему понравилось, и он посчитал прибор дорогой забавной игрушкой.

Он отошел от стола, решив увеличить дозу, чтобы посмотреть, повысит ли это его ясность сознания, уменьшив его постоянное беспокойство.

Когда он вернулся, то поднял предмет, который, казалось, потерял часть своего веса. Он вынес его на улицу, под африканское солнце, включил все его моторы и снова надел на голову, щелчком оживив вращение света.

Не было никакой защиты. Не было никакой подготовки. Не было понимания того, что вклинилось в его зрение, управляя им. Теплый воздух все еще пах плодородием и обещанием. Солнце на его коже все еще излучало оптимизм в преддверии нового дня. Но оба не предназначались для Homo sapiens. Предполагаемый расцвет царства животных миновал. Все изобретения, идеи, конструкции и измерения человека были остановлены и проигнорированы. Глаза Марэ задрожали, когда шестеренки завертелись; он пошатнулся и опустился на колени. Видение за видением разворачивались перед ним в виде огромных взрывов и волн постоянного дыма или пыли, от которых воняло обожженными костями. Он видел, как мор и ненависть совокуплялись с гениальностью и богатством. Он видел, как рушатся правительства и империи. Бессмысленный конфликт вырвался на свободу, не поддаваясь никакому сдерживанию. Он наблюдал и видел, как годы паники и высокомерия создали болезни и машины. Он видел, как все племена и царства человечества сдались и были уничтожены. Он видел, как люди пытались сжечь весь мир заживо и потерпели неудачу. После того как дым и шум рассеялись, а продолжительные дожди смыли пепел, он увидел, как животные и растения вернулись, закрепились и вплели себя во все дворцы и библиотеки и поглотили все свидетельства высокомерия человеческой веры, которая в конце концов взяла свою дань. Весь вымысел, который Homo sapiens рассказывал своему виду, исчез. Все представления о времени и пространстве, все уравнения и микроскопические подробности о жизни животных были съедены самими животными. Лишайники и грибы заполонили и вымостили почву для человеческих размышлений, философия была запятнана и уничтожена червями. Измерения были съедены муравьями, и все электрические схемы были утоплены.

Исчерпавшая себя цель была выброшена, но прежде, чем медный часовой механизм разрядился, он увидел, как это произошло, и что у него уже был такой разговор раньше. Леса изменили воздух. На протяжении веков тот менял свой состав, но не за счет уменьшения содержания кислорода, как однажды сказал Марэ, а за счет его увеличения и добавления в него других, более опасных газов. Деревья не морили человека голодом и не душили его, они увеличивали его. Принудительно насыщая человеческий мозг. Заставляя два самых мощных влечения в нем уничтожить себя и всякую надежду на искупление. Изобретательность и территориальность стерли Homo sapiens с лица земли с помощью орудий их собственного изготовления. Проведя в полубессознательном оцепенении несколько часов или дней, Марэ, наконец, с трудом поднялся на ноги и вернулся к столу, где лежало его письмо к Сирене, свернувшееся в лучах солнечного света. Он стащил с головы корону и дал ей упасть под стол. Затем он покинул свой дом и совершил свое последнее путешествие на отдаленную ферму, название которой на языке зулу означало «конец дела».