Это заняло некоторое время, но Измаил сообразил, что Родичи никогда раньше не бывали в лесу. Они рассматривали предметы, прикасались к ним на ходу и иногда обращали внимание друг друга на листья или камни, цвет лишайника или на животное, которое двигалось над ними по деревьям. Они издавали негромкие звуки, как будто совещались.

Когда он плелся за ними, ему пришло в голову, что, возможно, они никогда не были за пределами Кюлер-Бруннена. Может быть, никогда не были в мире. Эта мысль вселила в него гордость: он мог бы снова стать здесь хозяином. В конце концов, он был одним из самых много путешествовавших людей в Ворре: одним из выживших, чей разум не страдал от вымывающего воздействия леса. Он был не обычным человеком, а чем-то другим, улучшенным. Возможно, он был прототипом, оригиналом, как и говорил Небсуил с самого начала. Ему следовало больше слушать старика, оставаться с ним и сохранять свое лицо незапятнанным. Он совершенно не походил на остальное человечество. Сет оглянулся через плечо, чтобы проверить самочувствие Измаила и его успехи. Они посмотрели друг на друга и оценили ситуацию. Измаил мысленно составил уравнение и поразился его правильности. Если я сумею стать хозяином Родичей в этом месте, то они всегда будут меня поддерживать. Возможно, в доме или в ящиках на складе хранились другие, и он мог бы обманом заставить этого дурака Муттера показать ему. Возможно, их были дюжины: последователи. Или сотни: племя. Тысячи: армия.

Они углублялись в Ворр по тропинке, которая напоминала звериную тропу. Измаил устал, проголодался и попросил их найти ему еду. После первоначального замешательства и объяснений, что у них нет ни инструкций, ни материалов, ни кухни, они, наконец, согласились поискать фрукты и коренья. Сет начал копаться в мягкой, комковатой земле, Аклия забралась на дерево. Они оба сохранили немного воды из бассейна где-то в своих головах или телах и отрыгнули ее в раскрытые ладони Измаила, чтобы он мог пить. Когда они вернулись, то внимательно наблюдали за ним, пока он грыз бесцветные клубни, слюнявые ягоды и похожий на гуаву фрукт. Он потребовал еще воды, и на этот раз, чтобы не пролить ни капли, Аклия вылила ее прямо из своего твердого горла в его липкий рот, как птица, кормящая своих птенцов. После трапезы он сел, прислонившись спиной к дереву, и почувствовал себя отдохнувшим. Он дотронулся до своего лица и обнаружил, что раны затягиваются, их рваные края смыкаются.

— Куда мы идем? — неожиданно спросил он. Его голос прозвучал странно и ненужно среди деревьев.

Родичи ничего не ответили.

— Как долго мы будем идти? Я спрашиваю, потому что, если это продлится еще много дней, мне понадобится еда получше этой. Возможно, вам стоит подумать о том, чтобы поохотиться на что-нибудь.

Сет издал легкое жужжащее чириканье, и Аклия сделала движение рукой, которое не было жестом.

— Мне понадобится надлежащая пища, чтобы выжить и поддерживать свой уровень энергии на высоком уровне.

На его вопросы и требования по-прежнему не было слов.

— Что с вами, вы, что, оглохли и онемели?

— Нет, мы можем говорить и слышать, но нам нечего сказать, — сказала Аклия.

— Просто отвечайте на мои вопросы, — требовательно сказал Измаил.

— Мы не можем.

— Почему?

— Потому что не знаем.

— И у нас нет никаких инструкций, — добавил Сет.

Измаил уставился на них, не веря своим ушам. Когда он это сделал, желтая бабочка приземлилась на твердую коричневую грудь Аклии, на куполообразную выпуклость слева, которая указывала на то, что какая-то часть ее тела предназначалась женщине. Аклия и Сет наклонили головы, чтобы посмотреть на это, демонстрируя механические признаки того, что их ограниченная мимика может свидетельствовать о возбуждении. Еще одна бабочка приземлилась ей на плечо, и они потеряли к Измаилу всякий интерес. Он начал злиться из-за их непостоянного внимания и уже собирался заговорить снова, когда пространство между деревьями изменило цвет и там мелькнуло движение. Воздух наполнился звуком, похожим на шуршание сминаемой бумаги, но мягким, как звук падающего снега. Повсюду замерцало желтое, когда из леса вылетела огромная стая бабочек. Колеблясь между темными вертикалями и падая силуэтами на фоне яркого неба, которое высоко вздымалось над кронами деревьев. Прилетело множество бабочек и уселось на каждый дюйм коричневого тела Аклии. Сет отступил, а Измаил встал. Аклия вытянула руки и издала вздох. Подлетали все новые и новые, балансируя друг на друге, пока их не стало пять или шесть в глубину. Аклии больше не было видно, ее стройная, высокая фигура превратилась в пульсирующую массу мужеподобных пропорций. Все больше и больше бабочек порхали к ней и останавливалось на хрупкой массе.

Измаилу показалось, что она похожа на Бибендума, продавца резиновых шин «Мишлен», который помахал ему рукой из гаража в городе. Он ухмыльнулся этой нелепой мысли. И так продолжалось до тех пор, пока она не потеряла человеческий облик и бесформенная масса не стала желтой, поглощая все солнечные лучи. Крылья бабочек захлопали в унисон, издавая пульсирующий звук. Они, должно быть, простояли так около часа, загипнотизированные, прежде чем она начала кричать. Странная, воющая и размытая фигура, которая, казалось, испускала яркий цвет, теперь раскачивалась из стороны в сторону. Сет внезапно прыгнул на нее, размахивая руками, как мачете, в этой массе. Он отчаянно дергал и сбивал бабочек, пригоршнями отрывая их от дрожащего тела под ними. Размазанные желтые частицы прилипали к его блестящему телу, по мере того как их количество превращалось во влажную кашицу. Если бы он был человеком, то обратился бы за помощью к Измаилу. Но это было не так, и поэтому он избежал унижения и пустой траты времени, потому что циклоп изгибался и раскачивался, держась за грудь в истерическом веселье, наслаждаясь каждой секундой нелепой пантомимы, которая, казалось, была разыграна для его развлечения. Наконец, Аклия вернулась, сверкая на солнце, ее тело было покрыто перепачканными крыльями, а желтая пыль, которую они рассыпали, теперь приобрела темно-охряный оттенок, смешавшись с их кровью. Она дрожала и переминалась с ноги на ногу. Это было самое человеческое, детское движение, которое Измаил когда-либо видел у нее или у кого-либо из Родичей; он перестал смеяться и подошел поближе, чтобы рассмотреть ее. Ее челюсть стучала, и Сет, казалось, подражал ей, издавая звуки, похожие на речь. Все слова были изрублены в скрежет.

— Что с ней не так? — спросил Измаил, все еще ухмыляясь.

— Я не знаю. Она кажется отсоединенной или намагниченной.

— Мне кажется, она напугана.

— Это может быть одно и то же.

— Тогда встряхни ее.

Сет схватил Аклию за дергающуюся руку и с огромной силой встряхнул ее. Казалось, это сработало, когда он отпустил ее, и она осталась неподвижной. Затем ее челюсть снова заболтала какую-то чушь и ноги задвигались, отчего она задрожала всем телом.

— О, ради Бога, дай ей пощечину, — сказал ухмыляющийся Измаил.

Сет на мгновение задумался, затем поднял руку, словно пытаясь дотянуться до чего-то позади себя. Измаил уклонился в сторону, когда рука и вытянутая ладонь пролетели сквозь пространство, сильно ударив дрожащую Аклию по лицу и отбросив ее в сторону. Звук удара бакелита о бакелит был ужасен и настолько шокирующий, что смешок циклопа перешел в шипение. Аклия полежала, извиваясь, на земле, затем села и огляделась.

— Боже мой, это сработало, это на самом деле сработало, — сказал Измаил. Сет помог ей встать и отряхнул ее. Измаил был так поражен точностью своего совета, что рассмеялся по-другому, без привкуса желчи. Сет понял разницу и попытался подражать ей. Результат был совершенно неправильным и отправил циклопа обратно в его детство с ними, когда они все пытались присоединить его к механизму, изображая смех. Это привело его в ужас, и им пришлось пообещать никогда больше так не поступать. И теперь, после стольких лет, проведенных в таких мрачных обстоятельствах, Сет забыл. Его смех заставил птиц вспорхнуть высоко в кронах деревьев. Это разбудило Аклию, которая тут же попыталась присоединиться к нему. Ее отключенное выражение все еще примыкало к шумному рту. Измаил зажал уши руками, по его лицу текли слезы, и закричал: «Прекратите, прекратите это».

Что они и сделали. В лесу царила тишина, пока Аклия не вышла на тропинку и, спотыкаясь, не двинулась вперед. Остальные последовали за ней, пока их автоматические тела не заставили их разум вернуться к размеренному темпу ходьбы. Измаил попытался расспросить ее о том, что только что произошло, но безуспешно. Два часа спустя прилетели мухи и проделали то же самое — облепили ее тело, хотя теперь она защищалась. Но ничто не могло их отпугнуть. Тысячи и тысячи прилетали, пока она не надела водолазный костюм из их плотно прижатых тел. Все очарование предыдущего вторжения сменилось этим извивающимся, пропитанным падалью нашествием. Она пронзительно визжала и верещала. Сет копал и греб, но ничто не могло их остановить. На деревьях даже выстроилась очередь из ожидавших своей очереди на атаку. В сумерках они исчезли, и она лежала между своими товарищами, двигая только глазами и пальцами. Затем появились москиты, и среди их множества было несколько таких, которые довольствовались питьем из своей вторичной цели — Измаила, — в то время как орда постоянно притупляла свои подкожные рты о гладкую пластиковую поверхность Аклии. Должно быть, в ней было что-то такое, что пахло необходимой им кровью. Она лежала очень тихо, пока поток насекомых не обнаружил, что это ложь. Измаил вскочил, замахал руками и потребовал развести костер, чтобы выкурить тварей. На рассвете он, наконец, заснул, все тело болело и чесалось.

Позже утром они продолжили идти, на этот раз Аклия плелась позади. Большая часть ее энергии ушла, и она казалась бесцельной и изможденной.

— Сколько нам еще идти? — пробормотал Измаил.

— Я не знаю. Надеюсь, мы скоро найдем одну из них. Аклия на грани истощения, — сказал Сет, не поворачиваясь к спрашивавшему.

Еще несколько шагов и еще несколько сумбурных мыслей, и Измаил спросил:

— Найдем что?

— Зарядную раму.

Сету потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что он идет один. Он обернулся и посмотрел назад, туда, где остановился Измаил, и Аклия, шедшая позади него, повторила его движение.

— Что не так? — позвал Сет и, не получив ответа, побрел обратно к ним. — Что не так? — снова спросил он.

— Зарядная рама? — переспросил Измаил. — Мы ищем зарядную раму здесь, в этом? — Он махнул обвисшей, тяжелой рукой в сторону возвышающегося вокруг него безразличного совершенства.

— Нам нужно перезарядиться. Где-нибудь всегда есть такая, — сказал Сет.

Измаил громко фыркнул:

— Ты, тупая гребаная машина. Здесь ничего нет, черт возьми, ничего.

— Но если мы не перезарядимся, то перестанем…

Затем, прежде чем циклоп успел закричать или ударить его, появились жуки. Первая тяжелая черная точка приземлилась на лицо Сета, словно расплывчатая чернильная клякса; затем воздух потемнел от их сухого щелкающего грома. Измаил соскользнул вниз и сел, сгорбившись, и Аклия последовал его примеру. Сет, черный и блестящий, пытался удержаться на ногах. Но эти существа были намного тяжелее остальных, и через несколько часов он упал на колени. Несколько штук приземлились на Аклию, но, похоже, их это не впечатлило, и они отправились дальше. Два или три жука сели на Измаила, и он раздавил их хрупкие панцири своей сильно искусанной рукой. После того, как облако стрекотания рассеялось, все трое собрались в кучу под талией могучего дуба.

В неподвижности ждать следующего нашествия было еще тяжелее, поэтому они без разговоров согласились идти дальше, ковылять в том же направлении, в котором шли.

Через некоторое время они вышли на утрамбованную поляну, где атмосфера отличалась от всего, что они когда-либо видели. Измаил наслаждался открытым пространством; затем он увидел раму. Сет тоже увидел ее в дальнем углу. Она, несомненно, была создана человеком. Родичи бросились к ее угловатым стойкам. Измаил осторожно последовал за ними. Это было очень простое сооружение, сделанное из недавно срезанных веток. По углам и вокруг углубления, где должна была находиться голова, были привязаны виноградные лозы. Это была насмешка над устройством, которое хранилось в подвале Кюлер-Бруннен: изготовленная из кустов копия без малейшего намека на силу, в которой так отчаянно нуждались Родичи. В течение последних пятнадцати минут или около того изнутри Аклии доносился слабый пульс, похожий на барабанный бой: сигнал, предупреждающий о ее истощении. Сет дотронулся до рамы, и ее хрупкая конструкция задрожала и начала разваливаться. Аклия подошла и тоже прикоснулась к ней, ее глаза искали что-то на лицах остальных.

— Может быть, мы сможем ее починить? — спросил Сет.

Измаил убрал кусочки кожи с поверхности рамы и из-под виноградных лоз.

— И превратить во что? — Он застонал, не поднимая глаз.

— Просто починить раму для нее, — ответил Сет.

Измаил в ответ ушел.

Недалеко от центра поляны возвышался небольшой холмик. Бугор высотой с человека. Измаил пошарил по его поверхности, стряхивая немного рыхлой земли и волокнистых растений. Он просунул в него руку и начал копаться внутри. Бугор был полым.

Сет починил раму и поместил Аклию в ограничитель, связав ей руки и ноги, а также обвязав лоб, имитируя силовую связь с зарядной рамой. Она, казалось, оживилась, хотя была скована, возможно, почувствовав что-то знакомое в этом ритуале. Предупреждающая пульсация внутри нее становилась все быстрее и громче, и они старались не обращать на нее внимания.

Измаил обнаружил вход на уровне земли с другой стороны. Он отодвинул заросли и круглый камень, закрывавший вход. Он начал пробираться внутрь, когда услышал, как началась зарядка. Низкий, безошибочный гул, который питал всемогущих Родичей. Он выполз обратно, ожидая увидеть их стоящими над замаскированным динамо-агрегатом, спрятанным в лесу в ожидании их прибытия. Но там ничего не было. Шум исходил от Сета, который стоял за рамой, прижав сильные ладони ко рту и имитируя гул из подвала.

Аклия не могла видеть его за своей спиной, поскольку лежала с закрытыми глазами, ожидая первого морфического[39] толчка.

Пульсация внутри нее гармонировала с имитацией Сета, а затем появились белые муравьи; журчащий ручей, похожий на молоко, пересек поляну и направился к раме, раздвигая по пути ветки и опавшие листья. Достигнув рамы, он поднялся по вертикали. Теперь он был меньше похож на молоко и больше на сливки, его вязкий поток задвигался в обратном направлении, поднимаясь там, где должен был опускаться. Вскоре ее тело и рама превратились в густеющую, пузырящуюся массу. Аклия начала дергаться, из-под тысяч извивающихся тел вырвался долгий оргазмический вздох. Ее пульсация ускорилась, давая основной тон трескучему гулу Сета. Муравьи карабкались и по его телу, первые уже добрались до его рта, где он стряхивал их и выплевывал. Рама сильно затряслась, когда предупреждающий стук прекратился. Она так и не сказала ни слова, как если бы верила, что жужжание Сета действительно было работой машины, а прилив муравьев — биением тока. Когда она замолчала, насекомые отпрянули назад, а тень альбиноса выплыла из-за огороженного места.

Сет отошел от разбитой рамы и встал рядом с Измаилом и курганом.

— Что ты нашел? — спокойно спросил он.

Циклопу очень понравилось полное отсутствие интереса Сородича к останкам его бакелитовой подруги. Там больше ничего не было.

— Это пещера, рукотворная пещера. — Они оба забрались внутрь и обнаружили, что внутренняя часть похожей на утробу пещеры, была сделана из корней, как будто они когда-то росли в тесном пространстве, а теперь образовали идеальный полый контейнер. Скорее палатка, чем пещера. Они сидели в уютной обстановке, которая отделяла их от враждебного простора снаружи.

— Сколько у тебя осталось энергии? — спросил Измаил.

— Думаю, еще на день, — равнодушно ответил Сет.

— Здесь нет зарядных рам, теперь ты это понимаешь?

— Это была почти она.

— Нет, это не так, она даже не была сделана людьми. Я уже видел такую раньше. Она была сконструирована для того, чтобы есть людей, ее сделали антропофаги.

— Тогда люди должны быть где-то поблизости.

— Больше нет.

— Ты сделаешь зарядную раму для меня? — спросил Сет.

— Я не знаю как.

— Как и я, — сказал Сет.

Измаил внезапно осознал, что очень скоро он останется в лесу один. Что предупреждающий звук Сета скоро начнет отсчитывать часы до его исчезновения. Еще никто не оставался в лесу один и выжил. Перспектива заблудиться на его печальных тропах пугала и была далека от его мечты о драматическом возвращении с армией бакелитов на его стороне. Скрючившаяся киста, которую они теперь занимали, казалась уютной на фоне бесконечной открытости деревьев и всех теней, которые обитали между ними. Сет ковырял один из переплетенных корней, из которых состояла жилистая сплетенная крыша загона.

— Зачем вы привели нас сюда? — спросил Измаил.

— В это место? — спросил Сет.

— Нет, в Ворр, зачем вы забрали меня из дома в лес?

Не задумываясь, Сет ответил на вопрос простыми, чудовищными словами:

— Мы не знали, что придем сюда, нас привела вода.

— А куда, по-вашему, вы направлялись? — недоверчиво спросил Измаил.

— Подальше от ребенка и дома, вот и все.

— Но почему в колодец?

— Нам некуда было пойти, не было другого выхода из дома. А колодец всегда говорил с нашими жидкостями.

— Объясни подробнее, — потребовал Измаил.

— Он притягивает и формирует жидкость внутри нас, как это делают здешние деревья. Это вызывает у нас симпатию, потому что говорит внутри. Это называется «тургор[40]». Мы изучали это на двух твоих уроках, помнишь?

Дни детства циклопа остались далеко в прошлом, и житейский опыт Измаила в основном смыл их. Он углубился в изучение пронумерованных разделов своей памятной инструкции.

— Но разве все давление тургора не удерживается внутри?

— Первичная сила, да, конечно. Но такая постоянная мощь вызывает резонансную силу за пределами клеточной стенки, что немного напоминает тепловое, статическое и магнитное излучение, являющееся внешним побочным продуктом других форм внутренней энергии.

— И поэтому вы ожидали здесь доброжелательное место? — туманно спросил Измаил. — И поэтому вы думали, что здесь будет зарядная рама?

Сет кивнул и тихий всхлип вырвался из внутренних колец его горла.

Чем дальше в лес, тем неувереннее становилась дорожка. Измаил остановился и согнулся от боли, спазмы в животе не прошли после горсти ягод и твердого черного корня, которые дал ему Сет. Они пытались поймать похожее на грызуна существо, которое пронеслось мимо них по уменьшающейся тропинке, но потерпели сокрушительную неудачу и потратили на это много сил. Добравшись до конца дорожки, они столкнулись с огромной непроницаемой стеной из деревьев, листвы и свисающих лиан. Их ноги перестали косить жесткую траву, и они стояли в шуме всего, что двигалось вокруг, который был достаточно тихим, чтобы они могли слышать, как внутри Сета пульсирует предупреждающее биение.

— Я думаю, нам следует вернуться на поляну, — сказал Измаил.

Сет посмотрел на него совершенно пустым взглядом. Они повернулись и побрели обратно, их шаги автоматически совпадали с тревожной пульсацией Сета.

Поляна была точно такой же, но под более яростным солнцем. Сломанная рама была пуста.

— Где она? — спросил Измаил.

— Ушла, — это было все, что смог выдавить Сет.

Тени гребли землю, и они ничего не говорили, пытаясь услышать что-то за пределами мгновения.

— Если я буду сидеть неподвижно, у меня, вероятно, будет час или два, — объявил Сет.

— А потом я останусь один, — посетовал циклоп.

— Не один, Ворр кишит живыми существами, и некоторые из них похожи на людей.

— Я знаю это, я встречался с некоторыми из них и не хотел бы встретиться снова.

— Другие могут найти тебя.

— Другие?

— Вечные, которые составили нас.

— Ты имеешь в виду людей, которые создали вас?

— Не людей.

Измаил встал и схватил Сета за дрожащие руки.

— Ты думаешь, они здесь?

— Некоторые могут быть. — Барабанная дробь внутри него теперь звучала громче, и часть ее вырвалась наружу, застряв между его словами. — Но ведь здесь нет зарядных рам, так?

— Да, — сказал Измаил.

— Тогда, я думаю, ты должен меня съесть, — сказал Сет, уставившись в землю. — Пока не появилось еще больше насекомых и пока я не перестал быть. Тогда моя жидкость станет застойной.

— Я не понимаю.

— Я думаю, что я последний из Родичей. Последний из твоего рода. Я думаю, что я не смогу зарядиться. Так что ты должен взять немного от меня для своего пропитания.

— Но я человек, — отважился сказать Измаил.

— Не совсем, — сказал Сет. — В чем-то ты похож на нас.

Измаил разволновался.

— Это еще одна ложь, которую ты сказал Гертруде, чтобы держать ее под контролем? Ну, на меня это не подействует. Я знаю, что я человек.

— Тогда почему у всех нас в начале был один глаз?

Измаил остановился, его рот беззвучно работал.

— Нет, малыш, у нас есть сходство, и осознание этого факта позволит тебе прожить дольше. — Сет подошел к центру поляны и выбрал кусок поваленного дерева. Он осмотрел его, как плотник, оценивая его контуры и вес. Затем он осторожно положил его на твердую землю и лег, положив на него голову, как на неудобную подушку. Он подозвал Измаила поближе.

— Не пугайся, это естественный способ. Ты должен выпить из меня. Не теряй ни капли. Я сосредоточу это в своей голове. Это изменит тебя и сохранит жизнь на несколько долгих дней.

Измаил опустился на колени, чтобы заглянуть Сету в лицо.

— Я надеюсь, они найдут тебя, малыш, — сказал Сет, обхватив свою голову длинными смуглыми пальцами и поворачивая ее назад и в сторону, через торчащий край старого дерева. Треск был похож на удар хлыста или пистолетный выстрел, прорезавший деревья. Руки с шипением откинулись назад, тело выгнулось дугой, и из зазубренного обрубка шеи потекла белая сливочная жидкость. Его голова все еще была крепко зажата, как будто ее оторвали от земли и предложили, как чашу. Из нее не пролилось ни капли. Ошеломленный циклоп в конце концов потянулся, чтобы взять ее из неподвижных рук. Веко, ноздри и рот были плотно закрыты, что придавало голове Сета злобный, мстительный, надменный вид, прямо противоположный акту жертвоприношения, который он только что совершил. Измаил прижал голову к груди, как драгоценного ребенка, стараясь не пролить ни капли таинственной молочной жидкости. Он поднес к губам обрубок шеи и попробовал жидкость на вкус. Сначала она была пресной, потом стала похожа на морскую воду, потом обожгла и ужалила зубы, как лимонная кислота. Наконец, после нее остался привкус йода. Рвотная реакция быстро сменилась дикой жаждой. Он вспомнил ручей, протекавший рядом с холмиком корней. Он бросился к нему, ткнувшись лицом в теплую грязь. Он неуклюже откинулся назад, похожий на упавшую куклу или потерявшегося игрушечного медвежонка. Мучительные голодные боли прекратились, и теперь в его бурлящих кишках было тепло. Он снова приподнял голову и сделал большой глоток, готовясь облить лицо холодной водой от тошноты. Но тошнота так и не пришла, он почувствовал только вкус йода, и его одолела сильная сонливость. Он вернулся к похожей на пещеру клетке и заполз внутрь, сосредоточив все свое внимание на заботе о бакелитовом сосуде, который когда-то назывался Сет.

Луна и солнце выгибались дугой над загоном. Их лучи пробивались сквозь спутанную массу там, где раньше он проделывал отверстия. Жар и озноб терзали его онемевшее тело. Прошло четыре или пять дней, пока он спал в каком-то бреду. Ему показалось, что он слышал какое-то движение снаружи, как животные обнюхивали и задевали его приемный дом.

Где-то на шестой день он выполз, держа голову. Он заморгал, увидев открытость поляны; на том месте, где должно было находиться тело Сета, не было ничего. Затем он увидел следы. Отпечатки были повсюду, но вокруг его клетки они были более плотными. Он действительно слышал, как снаружи бродят животные, как они с любопытством заглядывают в его святилище. Но это были не мягкие копытные четвероногие, на которых он надеялся. Эти отпечатки были сделаны прямоходящими животными, и он знал, какими именно, потому что они мочились и пачкали стены, а понюхав однажды, уже никогда не забудешь зловоние антропофагов. Он крепче сжал голову и сделал большой глоток из горлышка. Затем он почувствовал, что за ним наблюдают, и увидел три желтых пятна. У него не было оружия, а их было несколько дюжин, и, вероятно, все они были вооружены заостренными палками и деревянными мечами, которые он пробовал раньше. Он наклонился, чтобы поднять камень размером с кулак, и зажал голову Сета под другой рукой. Так вот оно что. Последняя глава: Месть желтых пожирателей человеку.

— Приходите, — проревел он голосом, которого никогда раньше не слышал. — Приходите, займемся вами!

Они медленно выползли из-за деревьев, их поросячьи глазки внимательно следили за ним. Он потряс камень, и они остановились, а некоторые и отступили. Уже много дней Измаил не видел своего отражения. В голове он хранил свою юность и достижения, как свой образ. Его маска, даже поврежденная, была красивым лицом. Сияющий лик торжествующего героя Ворра был прибит гвоздями к его черепу. Но не на это смотрела приземистая банда людоедов. Его волосы отросли и спутались, лихорадка и грязь превратили их в дреды с зазубренными концами и неровными пучками. Что-то в жидкости Сета сделало его смуглым. Пигмент его кожи изменился, лицо стало темно-фиолетовым. Единственный глаз казался обгорелым из-за рубцовой ткани, которая теперь была угольно-черной. Он только что отхлебнул еще из твердого горла, и на его влажных губах остался отпечаток — белое пятно, которое подчеркивало его рот, словно устрашающая насмешка насмешника, чернолицого менестреля из ада. Когда он кричал на них, густая белая слюна вылетала из его рта, словно на тягучие искры. Желтые существа отпрянули назад, они не знали, что это такое. Они видели и ели всевозможных длинношерстных свиней, но никогда не видели ничего подобного.

— Приходите, уродливые долбоебы, покончим с этим здесь, — выплюнул Измаил и рассмеялся.

Они отступили еще дальше.

— Вы не можете убежать, вы должны мне, вы должны мне мою смерть. — И с криком бессильной ярости он швырнул камень. Скорость камня была поразительной, и он попал в ближайшего из отступающей орды, заставив того с визгом упасть на землю. Измаил опустил голову Сета и бросился на своего эмиссара, топча его по спине, пока визг не перешел в стоны болезненного дыхания. Он пнул его и поспешно увернулся от острых, как крючья, зубов разъяренной пасти. Он пнул его еще раз, носком ботинка удерживая чудовище на месте, пока не поднял камень и не развернул существо, чтобы нанести ему еще три удара прямо над глазом. Оно лежало, обмякшее и сморщенное. Измаил схватил его за влажную ногу и потащил обратно к плетеной дыре в центре поляны. Он намеревался срезать лианы деревянным мечом существа и сплести крепкую веревку, чтобы связать людоеду руки за спиной и сковать ноги. Он собирался сделать все это и даже больше, но у него свело живот, и последние крупицы энергии покинули его. Он начал терять сознание, ноги подкосились — и он больно упал на колени, а затем плюхнулся боком на истертые следы возле своего убежища, зная, что если он не проснется первым, то придет в себя только тогда, когда его проснувшийся, покрытый синяками товарищ начнет его есть.

Когда он, наконец, очнулся, на него смотрел глаз поверженного ужаса. У Измаила было острое ощущение, что веко его глаза никогда не закрывалось. Закрылось что-то внутри его. Заслонка между хрусталиком и мозгом. Ужас проснулся и сидел в луже собственной вонючей мочи. Они оба были измучены: один — от голода, другой — от ран. Невозможно было понять, что происходило за их неподвижными лицами и телами. Только стержень наблюдения, соединявший их глаза, придавал им какой-то смысл. Это стало препятствием для чего угодно, кроме общения, хотя циклоп мечтал или рассматривал возможность найти способ поговорить с этими отвратительными существами. Возможно, он предполагал, может быть способ присоединиться к ним, подчинить их с помощью интеллекта и питать их теплом своей чувствительности. Показать им, как жить ближе к более цивилизованным животным. Возможно, даже ускорить их эволюцию и с триумфом вернуть в мир людей.

Измаил разогнул затекшую ногу, и ужас скривил лицо, чтобы сохранить их глаза на одном уровне. Именно в этот момент Измаил перешел все известные границы. Где-то в глубине его голодного разума бродили фантазии об отвращении к каннибализму, или, точнее, к пожиранию человекоподобных двуногих, когда отвращение кувырнулось, перевернулось и приземлилось на землю решением всех его проблем. Отвращение и желание выжить боролись во взгляде циклопа. На мгновение им обоим, возможно, пришла в голову одна и та же мысль. Затем Измаил изменил ее, воспользовавшись своим превосходным умом. Это животное чем-то хуже свиньи в хлеву? Оно священное, потому что стоит на двух ногах, а не на четырех? Его вонь и грязь еще хуже, чем мои?

Позже, когда солнце скрылось, насаженное на другую сторону леса, Измаил сидел перед потрескивающим занятым костром, его желудок расправился, а мысли рассеялись, вокруг него были разложены кости и жир, а на зубах ощущался сладкий привкус, и выносливость согревала кровь. Сегодня ночью он будет спать в плетеной пустоте и смотреть, как отблески костра отбрасывают тени и согревают его клетку. Завтра он отправится глубже.