Гектор наслаждался встречей с мертвыми в их богато украшенных каменных домах. Здесь, под тоннами уверенного в себе собора, были имена великих людей. Гектор был одет скромно, новые пряди волос были уложены в гораздо менее сложную прическу, чем раньше, и от этого его голова казалась легкой и удивительно свежей. Он почтительно навестил Джона Донна. В конце концов он нашел умного, утонченного Рена[30], спрятавшегося в скромной расщелине в дальней стене. Он содрогнулся под замурованной ванной адмирала Нельсона из черного полированного мрамора и неприступным саркофагом герцога Веллингтона из корнуоллского порфира. Он поразмышлял над краткой дощечкой, адресованной отсутствующему Блейку. Неясные слова Николаса пропели в его памяти. Этот голос оторвал Гектора от созерцания огромного окна Бетлемской королевской больницы, от видения ангела, тащившего своего старика по улицам Лондона, указывая вперед, на гигантский собор. Но слова никак не вязались с этим видением; они предпочитали цепляться и передавать описание Николаса о том, как он прижимал голову старого поэта к изогнутой стене шепчущей галереи и требовал, чтобы он продекламировал свое последнее стихотворение в абстрактную глубину каменной поверхности. Гектор посмотрел вверх, зная, что где-то там находится неумолимая масса, окружавшая область над ним. Он отстранился от компании прославленных мертвецов, многих из которых не знал. Добрые, могущественные и почитаемые варвары, чьи твердые кости образовали перепончатый фундамент, укреплявший грязь и поддерживавший в воздухе гигантский белый собор.

В нефе он чувствовал себя немного потерянным. Размеры и гулкое эхо людской суеты заставили его сжаться. Он бросал мимолетные взгляды в темные углы и вдаль, ища Николаса среди теней. Он пытался найти уже больше часа и спросил себя, правильно ли он понял уклончивые слова Солли о том, когда и где они должны встретиться. Службы, похоже, не планировалось, поэтому он осторожно вошел в большой круг нефа. Прохлада была приятной, спасающей от удивительного жара весеннего солнца, которое последние четыре дня господствовало на улицах города. Оказавшись под массивным куполом, он посмотрел вверх, на его купольную обширность, и почувствовал некоторую тревогу из-за того, что над ним висел такой огромный объем. Он поворачивал голову, согнутую на своей искривленной шее, когда прозвучал первый свисток. Длинный, тонкий звук сорвался с натренированных губ. Мелодичный и задумчивый. Он присмотрелся внимательнее, чтобы проследить его происхождение. Ему показалось, что откуда-то сверху, но он не был уверен. Какое-то мгновение он был то здесь, то там, потом оказался повсюду, заполнив весь купол. И теперь он исчез, и только воспоминание о нем отдавалось эхом в его голове.

Там, наверху, в помещении, которое, как он знал, должно было быть Шепчущей галереей, виднелись силуэты посетителей. Их головы и плечи усеивали огромное кольцо огражденного перилами прохода: нимб дорожки, вырезанной из камня и обрамляющей основание огромного купола. Он направился к алтарю, все еще глядя вверх. Раздался еще один свист, и, как оказалось, кто-то помахал ему сверху. Они махали ему? Поднятая рука двигалась до тех пор, пока звук не стих. Это, должно быть, Николас, подумал Гектор и что-то слабо пробормотал в ответ, взмахнув рукой чуть ниже подбородка.

Ступени, ведущие на галерею, были, к счастью, пологими и широкими, рассчитанными на лошадь или старика, подумал он, поднимаясь по ним. Через двести пятьдесят семь ступенек, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, он вошел в деревянную дверь галереи. Ее огромное О сразу же поразило Гектора необычностью размеров и пугающей перспективой. Как мог любой архитектор представить себе такое пространство? Несомненно, это был скорее побочный продукт огромного купола, чем определенной индивидуальности. Как может человек жить с этим обрывистым краем в своем сознании или, что еще хуже, в своих снах? Гектор подошел к металлической балюстраде, крепко ухватился за нее и посмотрел вниз через высокие перила с завитками. Когда он поднял глаза, объем внизу показался ему больше, чем у противоположности. Чудовищный глоток пространства, вогнутость, вселяющая ужас. Он отпрянул от обширной пустоты и опустился на низкое сиденье, идущее вдоль галереи, прижавшись спиной к успокаивающей прочности камня. От стены донесся легкий звук, знаменитое кольцо шепотков. Он быстро оглядел нескольких других посетителей, чтобы понять, кто из них проверяет странный звуковой феномен, какая пара обменивается нежностями по призрачной кривой. Никого из них не было рядом со стеной. Все они были поглощены созерцанием скульптурной пропасти или задирали головы, чтобы разглядеть купол. Кто издавал этот звук? Откуда он доносился? Он приблизил свое теплое ухо, почти касаясь холодного камня. Из ниоткуда донесся тихий шепот: Мы снова будем спать вместе, чтобы держать это крепко, сделать множественное число, держать это правильно. Это был певучий мужской голос, слова были ясными и узнаваемыми.

Гектор оторвал голову от стены, возмущенный и покрасневший. Он огляделся, чтобы увидеть, кто разыгрывает эту отвратительную шутку. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть, не разговаривает ли кто-нибудь со стеной, ожидая увидеть Николаса где-нибудь на другой стороне круга. Никто из других людей, собравшихся на галерее, не обращал на него никакого внимания, хотя ему показалось, что его голова, должно быть, яростно сигналит, как новые оранжевые мигающие шары, которые были установлены по всему Лондону. Маяки Белиша[31], сказал рабочий. Нелепое название засело у него в голове и постоянно повторялось, как неперевариваемый комочек пищи. По какой-то причине теперь оно, казалось, сливалось с отвратительной чепухой из стены. Он потряс головой, чтобы прогнать эти слова из ушей, с ужасным чувством, что уже слишком поздно. Непристойное выражение уже звучало внутри. Это, должно быть, Николас, решил подшутить. Они никогда не спали вместе в ту ночь, никогда не делили постель, хотя оба были измучены. Он был один. Играть подобные шутки было опасно. Другие люди могли услышать и посчитать его неестественным, даже извращенцем. Он поговорит с Былым об опасности, которую таят в себе подобные вещи. Свист прозвучал снова, но на этот раз он был тише, и, казалось, даже более тихим чем тот, что мог издавать человек. Затем его линейную прямолинейность задушило вибрато. Дрожь вошла в воздух. Он прижался спиной к стене для твердости, и она тоже содрогнулась, и весь свет в соборе погас, включая влажный дневной свет, толкавший окна. Время вывернулось наизнанку, погрузившись в непроглядную тьму. Затем мрачная и резкая вспышка осветила все окна и бросила гигантские статуи святых в ужасный центр внимания. Чудовищный взрыв сотряс воздух внутри купола собора и пустоту под ним. Оранжевый перья Белиши вонзились величие солнца, и совершенно черное пламя разорвало ему уши и протащило лицо через череп. Его сбило с ног и всосало сквозь острые, сломанные железные ребра балюстрады в ночной щебень и падающий невидящий поток вихревой шрапнели. Затем это прекратилось, мгновенно прерванное нормальностью, прежде чем достичь своего оглушительного, разрушительного крещендо, при котором его тело было бы разорвано на части. Взрыв оборвали на середине влажное солнце и гул людей внизу — ничего не знающий шепот посетителей, тихая молитвы и робкая суета хора, занимающего свое место, готового вознести хвалу Богу. Люди тихо обходили Гектора и проходили мимо на грани шепота. Ритмичный пульс близких слов, воспевающих его смерть или жизнь.

Часы, дни или годы спустя Гектор весь дрожал и головокружительно потел, опасаясь за свой рассудок. Его мокрая спина прилипла к холодному камню. Его здравый ум выбрался из-под обломков феномена, привел себя в порядок, смыл пыль и пепел и оценил свое тело и внушающую недоверие прочность здания, которое его окружало. Он был цел и невредим, на самом деле ничего не случилось. Металлический и каменный нимб перил был все еще цел, купол не разрушен. Еще одно из тех необычных событий, которые так часто происходили в его недавней жизни. Так почему же это должно было его так напугать? Это была всего лишь иллюзия, сон наяву. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы все образы и звуки обрели нормальное, не вызывающее тревоги место.

Затем над ним снова раздался высокий, долгий и тонкий свист. Он медленно, с негодованием открыл глаза и запрокинул усталую голову, чтобы заглянуть внутрь купола. В центральном проеме виднелась еще одна галерея, гораздо меньшего размера, плотно прилегающая к куполу. Его глаза все еще болели от страшного видения, и он сильно протер их, чтобы понять, не оттуда ли доносится звук. На него смотрела одинокая фигура, свист плавал у нее над головой. Гектор встал, чтобы рассмотреть ее повнимательнее, и тогда она помахала ему рукой и поманила к себе. Мелодия свиста успокаивала его, как теплое молоко, приглушая и обволакивая рвущуюся наружу ярость в его голове. Снимая шок и боль. Заменяя травму моделью, отражающей ее значение; белой и округлой, как будто сама память была вылеплена и разглажена руками, перчатками и губками, смоченными в прохладном, ненавязчивом бальзаме.

Собор Святого Павла имеет два купола. Один внутри другого. Великолепная выдумка, придающая внешнему величие и внутреннему близость. Между куполами находится большой поддерживающий конус из кирпича, пронизанный овальными окнами, отверстиями, которые дают дышать темноте и музыке. Они циркулируют вместе с заблудившимися молитвами, которые все еще жужжат в невидимом каменном улье. Сэр Кристофер провел годы, втягивая звезды и небеса в свой глаз через телескоп, и они вдохновили его не меньше, чем расчлененные карты человеческого мозга. В мозгу расчеты орбит, неподдерживаемые вялыми тканями, перевернуты. На высотах самой величественной церкви Лондона нет и следа вялости. Дыму, облакам и особенностям Лондона вход воспрещен, и даже гравитация держит язык за зубами в пространстве между куполами, которое ограждено от любых вариантов и мнений. Гектор знал кое-что об этом. Он, конечно же, прочитал об этом здании заранее, поскольку был первым посетителем публичной библиотеки в то теплое утро.

Темные запертые двери усеивают Шепчущую галерею. Некоторые из них открыты, чтобы посетители могли перемещаться по другим смотровым площадкам. Гектор нашел ту, которая вела к следующей лестнице на Каменную галерею, которая представляет собой каменный балкон с внешней стороны купола. Он по ошибке отправился туда, и его быстро отогнал горячий порывистый ветер. Он нашел дорогу к следующему входу наверх. Это было совсем другое дело, потому что теперь он находился в пространстве между огромным внешним куполом и динамичным кирпичным конусом, который возвышался подобно скрытой, отполированной и сглаженной Вавилонской башне. Голоса, которые плыли вокруг, доносились снизу и снаружи — череда шепотков, сотрясающих и омывающих темный воздух. Железная лестница, извиваясь, вела к Золотой галерее, которая окружает основание фонаря, венчающего внешний купол. Но его целью была не она. Где-то посередине находился вход в Декоративную галерею, расположенную на вершине яичного яйца из кирпича и штукатурки — внутреннего купола. Железные ступеньки угрюмо звенели под его шагами, пока он поднимался по винтовой лестнице. Его птичий вес сотрясал железо и создавал ощущение ритмичного раскачивания по всей длине, которое, к счастью, нарушалось торчащими и свисающими площадками, которые, словно кованые вороны, сидели на выступающих из конуса карнизах.

Гектор не смотрел ни вниз, ни вверх. Так что, когда он остановился перевести дух и увидел открытую дверь на лестничной площадке, он не знал, как высоко поднялся. Свист, доносившийся оттуда, был отчетливым и ощутимым. Он приблизился к нему по скрипучему железу. Он добрался до площадки и протиснулся через дверь в конусе на деревянную лестницу, которая скрипела тише и, казалось, более успокаивающе, повернулся, чтобы ступить на площадку, окружающую свист. Николас стоял там, перегнувшись через чугунную ограду, и в воздухе, среди атомов песка, висел резонанс свиста. Платформа, на которой сейчас стоял Гектор, казалась самой неустойчивой из всех. Верно, она располагалась на верхней поверхности внутреннего купола и была надежно прикреплена к стенкам конуса, но на ощупь казалась тонкой и хрупкой, не более чем мембрана над долгим падением, и он уже видел в своем кошмарном видении, как падает в черное мучительное ничто… Его ноги старались не переносить его робкий вес на этот пол, который звучал под ним, и Гектор не мог отделаться от мысли, что идет по каменному кругу, уравновешенному, как нимб, на тонкой структуре яичной скорлупы слепой стороны купола. Он держался за перила так, словно это было последнее, что осталось у него на земле. Он шагнул навстречу беззаботно улыбающемуся Николасу, который махнул ему рукой.

— Профессор Шуман, как чудесно видеть вас, вы так хорошо выглядите, — сказал Николас с большим энтузиазмом.

Гектор знал, что дрожит и что его бледность, должно быть, исключительно ужасна, но у него не хватило дыхания, чтобы возразить на дружеское приветствие Былого.

— Я так рад встретить тебя здесь, в большом безумии маленького Кристофера. Тебе понравился вид?

Теперь Гектор боролся за ответ, двигаясь по кругу к Николасу.

— Для нас большая честь находиться здесь, Декоративная галерея почти недоступна для обычной публики.

— В тебе нет ничего публичного или обычного, — с хрипом выплюнул Гектор.

Николас просиял еще больше, приняв язвительность старика за комплимент.

— Знаешь ли ты, что снаружи есть еще лестница, ведущая на Золотую галерею? Оттуда можно увидеть весь город, даже то место, где река впадает в море, где мы и будем находиться. А еще дальше есть чудесная лестница, ведущая к самому фонарю. В былые времена можно было даже взобраться по лестнице и засунуть голову внутрь золотого шара.

Разговоры о лестницах и дальнейших высотах вызывали у Гектора тошноту. Он услышал достаточно и хотел найти безопасный путь вниз, на твердую землю.

— Зачем мы здесь, Николас?

— Подойди ближе. Посмотри вниз, какие крошечные люди, словно муравьи, — сказал Николас, привстав на цыпочки и перегнув свое длинное тело через перила.

Гектор почувствовал холодок в спине и головокружительную пустоту в животе.

— Я не хочу смотреть, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— О, но ты должен посмотреть, это уважительно с твоей стороны, всего на одну минуту.

К холоду присоединилась ярость.

— Уважительно? — зарычал Гектор. — Какое уважение может быть в том, чтобы во всеуслышание говорить непристойную ложь, разыгрывать фокусы и… и… и свистеть в церкви?

Николас отвлекся от муравьев внизу.

— О, это был не я, — сказал он, склонив сияющую голову набок, как обиженная птичка.

Гектор с открытым ртом слушал эту ложь.

— Кто же еще это мог быть? Здесь больше никого нет.

Николас пожал плечами и развел руками в знак непонимания. Они уставились друг на друга, застыв на своих жестах, когда в семидесяти метрах внизу заиграл орган.

— Свистеть — это неплохо. В Ворре слышалось много свиста.

— В чем?

— В Ворре, лесу, в котором находится райский сад.

— Ах, это, — злобно сказал Гектор. — Неужели я забрался сюда, чтобы говорить о мифах?

— Ворр более реален, чем ты. Но ты прав, давай не будем об этом здесь, давай поговорим больше о свисте. По-моему, ты назовешь это чудачеством. А ты знаешь, что в старые добрые времена здесь в нефе устраивали скачки? Между службами, конечно.

— Это не может быть правдой, — сказал Гектор, возмущенный скоростью и сменой направления болтовни Николаса и очередной ложью.

— Это были деревянные времена до того, как появились горящие пироги, — засмеялся Николас, судорожно убирая руки с низкого поручня и поднося дрожащие пальцы к губам, что показалось Гектору подозрительно женоподобным жестом. Хор присоединился к органу, и извивающиеся нити звука устремились вверх, к ним.

— Я хочу спуститься вниз, — решительно заявил Гектор.

Николас продолжал хихикать.

— С меня хватит, — сказал Гектор с глубокой печалью в голосе.

Николас перестал хихикать и резко повернул голову назад, вцепившись зубами в воротник. Гектор уже видел это раньше, но тогда это не имело смысла. Он предположил, что это был какой-то нервный спазм, но сейчас это его мало интересовало и он повернулся к маленькой деревянной двери.

— Извини, Гектор, должно быть, тебя напугал бомбос[32]. — Расплывчатая ухмылка исчезла, сменившись чуткой, заботливой улыбкой. Николас пересек гулкий зал и навис над растерянным мужчиной, положив руку на его маленькое плечо.

— Было ли это скорее видимостью, чем тем, ради чего мы здесь? — снова спросил Гектор, обращаясь скорее к своим ботинкам, чем к возвышающемуся над ними Николасу.

— Если ты хочешь увидеть будущее, то это должно быть с высоты, так? Если ты хочешь увидеть прошлое, то это должно быть снизу, из-под земли.

Гектор выглядел ошарашенным таким расплывчатым ответом.

— Теперь ты можешь начать исправляться.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — устало сказал Гектор.

— Пока нет слов. Кроме тех, что Уильям сказал тебе из стены.

— Это было трудно услышать и понять. Это было стихотворение или гимн о небесном лесе. Великом лесу, который покрывал землю и исцелял от всех грехов. Он пел о двух царствах, которые, я думаю, означают землю и небеса. Там было много имен, которых я не знаю.

Николас нахмурился и сказал:

— Нет, профессор, ты не так понял. Два царства — это множество тех, кто живет здесь. Одно царство сока, другое — крови. Вот о чем была песня моего старика. Исцеление от великой ошибки, возвращение всего рода Адамова на свои места или стирание его всего с лица земли. Лес покроет шрамы и идеи, которые не должны были возникнуть.

— Мне действительно трудно это понять. Блейк говорит, что все человечество было ошибкой?

— Эту ошибку сделал не Бог. Ошибка в том, что оно вырвалось из сада и росло ненормально в одном направлении. Эти умные пальцы были даны для ухода за растениями, а не для создания городов, машин и бесконечных идей о том, как все устроено, большинство из которых ошибочны.

— Но песня Блейка тихая и скрытая. Что в ней хорошего?

— Мое радио молчит, когда провода не подключены, но голоса и вибрации все еще там. Рассказы о прошлом и будущем бурлят в пространстве вокруг предметов. Его песня действует именно так, она насыщает и удивляет растущие провода, и, когда его маленькая церковь превратится в руины, она распространится повсюду.

— Так вот что это были за свист и взрыв?

— Важно, чтобы ты это понял. Он тоже слышал свист. Мне жаль, если то, что ты услышал и увидел, напугало тебя, но этот взрыв был лишь крошечной частью того, что будет, если мы вместе не сделаем множественное число в реке. Будет много отклонений и колебаний, многие будут сожжены заживо.

Теперь Гектор окончательно растерялся, не понимая, о чем говорит этот сумасшедший, ангел или оживший труп. Николас дружески сжал плечо Гектора, и на мгновение Гектору показалось, что он снова слышит свист, на этот раз доносящийся снизу, откуда-то из лестничной клетки. Но это мог быть диссонанс между огромным органом, хором и архитектурой. Или ветер, разъединивший все три. Он посмотрел на то, что теперь притворялось его опекуном.

— Может, нам спуститься? — спросил Николас.

Гектор кивнул.

На пологих поворотах Николас снова заговорил.

— Ты заметил какую-нибудь разницу с мальгамы[33], какие-нибудь изменения в старой соме[34]? Какие-нибудь улучшения? Соединение сделает это, вот увидишь.

Терпение Гектора уже почти лопнуло, когда ему показалось, что он понял, что пытался сказать Николас. Он остановился на середине ступеньки.

— Улучшения. Ты имеешь в виду мое здоровье? Ты имеешь в виду мои волосы?

— А-ха, старина барнет. — Николас рассмеялся.

Так говорили те глупые мальчишки, Барнет, профессор Барнет. Очевидно, во всем этом был замешан кто-то еще, другой ученый, с которым он еще не встречался. Возможно, кто-то, кто мог бы что-то прояснить.

— Кто он?

— Кто есть кто?

— Профессор Барнет.

— Кто?

— Что ты имеешь в виду, «кто»?

Оба мужчины замолчали, и Николас на некоторое время задумался, задумчиво склонив голову набок и поглаживая подбородок. В профиль, подумал Гектор, он похож на иллюстрации Сидни Пэджета[35] к Шерлоку Холмсу из The Strand Magazine[36], и удивился, как это он не заметил этого раньше. Он просиял от такого сходства, и тогда высокий мужчина ответил.

— У-ху, у-ху, — энергично произнес он и был очень доволен собой.

У Гектора отвисла челюсть, прежде чем он злобно фыркнул. «Hundsfott[37]», — выплюнул он и ушел, прочь от своего слабоумного опекуна, вниз, к здравомыслию шумной улицы.

Разозлившись, он быстро зашагал по тротуару, сопровождая свою скорость бормотанием и проклятиями на обратном пути в Уайтчепел. Прохожие съеживались и шарахались в сторону от него: маленькое и сердитое пушечное ядро в твиде рассекало волны. Он остановился где-то в центре Треднидл-стрит, немного сбитый с толку, но еще больше удивленный своей скоростью. Его раздражение на Николаса улетучилось, его дымный след змеился по старым улицам. Он внезапно осознал свои действия и то, как они влияют на толпу вокруг него. Он ни разу не остановился, чтобы перевести дух, и теперь был готов к большему. Его тело было гибким и заряженным адреналином. Но это невозможно, подумал он. Он должен был хрипеть, задыхаться и чувствовать усталость. Но каждая мышца говорила об обратном, они просто разогрелись. Он огляделся по сторонам, отыскивая стороны света, и решил проверить этот феномен. Что ему терять? Много лет назад он уже сдался для смерти или умирания. Лучше умереть от сердечного приступа, наслаждаясь сиянием здоровья, чем гнить где-нибудь в постели или быть разорванным на части одним из будущих взрывов Николаса. Он повернул голову к востоку и выпрямился во весь рост. Снова толпа на тротуаре рассеялась, и он оставил за собой дюжины озадаченных незнакомцев. Он побежал рысцой по Олдгейт и потерял шляпу, кружась под динамичным клином Гарднерс-корнер, под шипящими трамвайными проводами. Ветер трепал его голову, теребя распущенные пряди волос, развевая их за спиной, словно воображаемую героическую гриву. Он помчался во весь опор по Уайтчепел-роуд, мимо него проносились лица и магазины, возбуждение ярко сжигало кислород. Женщина в уличном киоске вскрикнула, когда он пронесся мимо, и уронила свой бумажный пакет с подпрыгивающими апельсинами. Другие кричали ему вслед, без слов. Один из хевры Солли слонялся возле «Павильона», когда ему показалось, что он увидел волосатого Гектора, пробегающего мимо. «Не будь глупцом», — сказал он себе и вернулся к прерванному разговору. Такое всеобщее изумление часто сопровождается чувством доброжелательности и невинного удовольствия, но не в Уайтчепеле, где бег имел совсем другое значение. Напротив «Головы Лорда Родни[38]» полицейский констебль попытался остановить Гектора.

— Эй, стой! — проревел он, встав перед существом, похожим на обезумевшего древнего хорька-оборотня.

Массивную фигуру мужчины в синем отбросило в сторону, оставив его ковылять в своих подбитых гвоздями сапогах к великому удовольствию толпы. Гектор даже не замедлил шага у подножия лестницы, а побежал прямо вверх, перепрыгивая через лестничные пролеты, и в конце концов остановился только перед нормальностью его собственной входной двери, потому что ему было нужно найти ключ, а не просто вломиться в нее.

Войдя внутрь, он снял пальто и рубашку и встал у раковины, глядя в тусклое зеркало на тяжело дышащее существо, которое никогда раньше не встречал.