Они дошли до огромной каменной горы, возвышавшейся в самом сердце леса, — истока реки и конца их совместного путешествия. Именно здесь гребцы с радостью разворачивали каноэ и позволяли быстрому течению отнести их обратно к устью реки и целебному побережью, домой, к Одномуизуильямсов и Морским Людям. Отцу Лютхену было приказано продолжать работу с идиотом Киппой и его извивающейся ношей, разорванным в клочья человеком-флагом Вассидрусом. Но в его планы никогда не входило соглашаться на это. У него все еще было достаточно золота и амулетов, чтобы подкупить гребцов, которые в большинстве своем не знали ничего, кроме своей физической задачи — доставить груз и вернуться, взяв его с собой. Он отпустит лодку в устье реки и пешком вернется в Эссенвальд. Но план был составлен до того, как он посадил девушку в лодку и в свое будущее.

Они вытащили каноэ на мелководный пустынный берег и выгрузили его содержимое в тени огромного развесистого дерева, которое, как он предположил, было разновидностью тропической ивы. Легкий ветерок трепал и развевал хрупкие нити свисающих листьев, что придавало их лагерю прохладу и оживляющее волнение. Киппа укрепил человека-флаг, так что впервые с тех пор, как они начали, он долгое время находился в вертикальном положении. Гребцы сидели, прижавшись друг к другу, спиной к странной паре, а старый священник и девушка сидели дальше под деревом и разговаривали.

— Что это за место, мы идем дальше? — спросила она.

Лютхен промолчал.

— Я знаю, что это великий Ворр и что мне суждено быть здесь, но я не думала, что пройду этим путем.

Старик перевел взгляд с колеблющихся пятнистых теней на яркую гальку, и это заставило его прищуриться.

— Я не знала, что ты придешь и заберешь меня.

— Как и я, — тихо сказал он.

Мужчинам не терпелось уйти, они хотели оказаться как можно дальше от зловещего леса. Но Лютхен настоял на том, чтобы они разбили лагерь здесь и отправились в путь рано утром следующего дня. Они пытались спорить, но ему была вручена власть над этим путешествием. По крайней мере до этого места.

Ему нужно было больше времени, чтобы обдумать варианты и то, что для него значат все обстоятельства. Было бы так просто придерживаться первоначального плана и попрощаться с разношерстной троицей на тропинке в джунглях. Но тошнотворное чувство ответственности росло с каждой минутой, которую он проводил с Модестой. Все, что она говорила, подтверждало это, и Лютхен начинал понимать, что его судьба каким-то образом сплетена с ее. Он внимательно наблюдал за ней, пока мужчины разбивали лагерь, пытаясь вспомнить все, что отец Тимоти говорил о ней в своих встревоженных, окаменевших письмах. Но мало что всплыло на поверхность, только отдаленный привкус ее извращенной невинности, когда она была ребенком. Но в том прошлом не было силы: оно было стерто магнетическим притяжением к будущему. Даже сам Ворр казался соучастником. Зазубренная гора, берег и ивы оказали на священника сильное успокаивающее действие. Здесь была неожиданная красота, и это заставляло его сердце замирать. Возможно, он мог бы остаться здесь и принять компромисс как лучшее решение. Он не чувствовал ни угрозы, ни давления, как раньше. Вода казалась чистой и целебной, небо — ясным, деревья — красивыми и пышными в своей щедрой тени. В воду и рядом с ней падали фрукты, наполняя воздух ароматом своего сияния. И все же отсюда в глубь мифических джунглей вела тропинка. Это было бы вершиной его исследований, всего того, что он читал и слушал о мифах и баснях; Бог знает, какие настоящие чудеса он нашел бы в их неизведанных глубинах.

Той ночью, пока остальные спали, он наблюдал за пламенем костра на берегу. Наблюдал, как взлетают искры и поднимается тонкий дымок. В разгар его размышлений из тени появился Киппа, его огромная туша переминалась с ноги на ногу.

— Да? — сказал Лютхен.

— Он хочет поговорить с тобой, — пропищал фальцетом голос из нависшего над ним дурака.

Старик уже собирался сказать ему, чтобы заставил Вассидруса не шуметь и спрятал бы его в камышах, когда передумал. Любопытство и инстинкт пересилили, так что он встал и последовал за неуклюжей массой к ужасу, прислоненному к дереву.

Киппа вымыл его, смыв немного грязи с его уродливой головы и туловища.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросил священник. Вассидрус начал двигаться вверх и вниз по шесту, который удерживал его вместе. Движения становились все более быстрыми и энергичными и напоминали не что иное, как какую-то извращенную мастурбационную практику. Киппа хихикал и повторял каждое его движение.

Лютхен уже собирался уходить, когда из Вассидруса вырвалось первое слово. Затем он понял, что эти движения были способом размять поврежденное легкое перед выступлением.

— Я-был-здес, — сказал Вассидрус.

Отец Тимоти никогда не задумывался о разумности этого изуродованного фрагмента человека. Было чудом, что тот вообще жил, не говоря уже о том, что обладал способностью хотя бы к проблеску мысли. Он видел в его гортанном шипении и влажных стонах не более чем непроизвольную гримасу, вызванную ослепляющей яростью, которая, очевидно, питала все, что от него осталось. Лютхен был здесь больше для того, чтобы заставить замолчать Киппу, чем для чего-либо еще, и никак не ожидал, что из-под развалин вырвутся по-настоящему связные слова.

— Ран… Здес ран.

Внезапно Лютхен услышал и понял сдавленные звуки. Он подошел ближе, чтобы заглянуть в поросячьи глазки, ища в них признаки разумного оживления. Конечно, этого не могло быть. Какую еще худшую пытку можно было придумать? Он помогал людям, которые мучительно умирали от менее серьезных травм. Небольшая оставшаяся часть амбиций Лютхена зашевелилась после встречи с племенной колдуньей, которая, по-видимому, была ответственна за то, что двое мужчин с невероятными уродствами остались живы. Он мог бы узнать какие-нибудь из ее приемов и привести их в цивилизованный мир. Должно быть, в ее методах хирургического лечения или в растительных лекарствах, которые она так старательно защищала, был какой-то необыкновенный секрет. Что бы ни поддерживало жизнь этого обрывка человека, это было ее заслугой. Он планировал снова вернуться к Морским Людям и заставить ее открыть свою мудрость.

Вассидрус влажно зашипел, и это быстро вернуло его к действительности.

— Ты бывал здесь раньше? — осторожно спросил он, как будто уже говорил это.

Столб и его обитатель ужасно затряслись.

— Дассс.

Усилия были разрушительными, и это заставило Лютхена, наконец, признать в нем человека — перед ним была привязана человеческая душа.

— Что я могу сделать, чтобы помочь? — спросил он.

— Иди в. — Он снова задвигался вверх-вниз, и Киппа присоединился к нему. — Вну.

— Внутрь? — перевел монах.

— Дасс… Вну я мог быт цел.

— Это поддержит тебя?

Другой уровень ярости натянул следующие звуки.

— Цел, это мож цел мен.

— Исцелит тебя? Как такое может случиться, откуда ты это знаешь?

— Случ пред.

— Как?

После долгой паузы из его сжимающегося рта слетело одно слово: «Райсс». И на этом он выдохся, и откинулся назад, как спущенный мокрый мешок, свисающий со скрипучего шеста.

Киппа был рядом с ним, умывал ему лицо, переступал с ноги на ногу и напевал: «Райсс, райсс, райсс!»

Последний огарок сомнения в голове Лютхена относительно того, что ему делать дальше, только что погас от сильного порыва ветра. Он оглянулся на несчастного и увидел, что Киппа кормит его крошечными кусочками еды из сумки, которую он всегда носил на плече и никогда не выпускал из виду. Он никогда раньше не видел, как кормят Вассидруса, и даже не задумывался о его питании. Ребенок-переросток осторожно запихивал черные, похожие на табак волокна в его слюнявый рот. Тщательность операции тронула израненное сердце старого священника.

— Киппа, чем ты его кормишь?

Киппа обернулся, удивленный вопросом. Он заглянул в сумку и посмотрел на то, что держал в своей нежной руке.

— Ему, бвана.

— Да, Киппа, но что ты даешь «ему»?

Он широко улыбнулся.

— Ему, бвана, я даю ему, ему…

Лютхен понял, что любой абстрактный разговор с бедным слабоумным ребенком — пустая трата времени. Поэтому он отвернулся, сказав:

— Все в порядке, сын мой, это не имеет значения.

Киппа все еще смотрел на свою руку, когда сказал:

— После разделения осталось много остатков. Тайк кормит ему им.

Старый священник остановился как вкопанный и подождал, пока слова улягутся, прежде чем к горлу подступит тошнота.

Каноэ с хрустом оттолкнулось от гальки, когда последний гребец прыгнул на борт, столкнув его в поток. Лютхен помахал им, но они, не отвечая, просто гребли изо всех сил, пока не скрылись из виду. Он повернулся к группе, которая ждала, что он поведет их в безумный лес на поиски рая. Он посмотрел на них, и его сердце упало. Ему предстояло разделить неведомый путь в неизвестность с глупцом, молодой женщиной и монстром или жертвой. И что еще хуже, он предположил, что обладание этими качествами может быть взаимозаменяемым. И, что еще хуже, он не знал, куда его в конечном итоге направят.

Необъятность леса — это первое, что может вызвать непонимание. В сознании нет места, чтобы удержать его, ни в виде отдаленной темной массы, видимой сверху, ни в виде бесконечных лабиринтообразных складках внутри его. Все теряется в этих перекрывающихся просветах, которые иногда кажутся тропинками между деревьями. Вертикальные стволы противостоят друг другу и закрывают любое расстояние и чувство объема.

Но все эти величественные цветения были ничем по сравнению с тем, что происходило внизу. Корневая масса, размерами с айсберг, простиралась глубже и дальше, чем самое высокое дерево, во все стороны, удаляясь от света; корни скрипели и скользили в древней почве, сжимая частицы грязи и камня с неумолимой слепой решимостью, в то время как необычность на самых их кончиках ощущалась повсюду вокруг них. В животном мире нет такой структуры разума или тела, которая соответствовала бы уникальности корней. Нет понимания, почему и как этот тонкий механизм становится чувствительным щупальцем и ищет необходимые ему питательные вещества. Ни одно животное не понимает процесса, который заставляет корень поворачиваться в ту или иную сторону. С силой нюхать в «выбранном» направлении. Эта незрячая верхушка без каких-либо видимых органов или методов восприятия движется вперед, чтобы пожирать и завоевывать с волей, которая находится за пределами скудных аппетитов и инстинктов всех наполненных кровью обитателей.

За каждым мгновением обостренного восприятия скрывается затвердевание, каждое слепое касание растворяется в скудной плотности бесцветных волокон, вода сочится сквозь ставшие теперь инертными корни и поднимается вверх. Если лесная масса, живущая на свету, была чужда людям, то масса, живущая во мраке, была определенно враждебна в своем безразличии. Она бы не потерпела даже зарывшихся в землю Былых. Даже если их предполагаемой целью была защита леса. Когда они копали, то никогда не ломали и не срезали ни одного корня. Они просто отталкивали их в сторону и извивались между их вялым насилием. Но когда спящие прятались, корни разворачивались, часто заключая их в страшные объятия. Или выпускали новые отростки, чтобы проникнуть в похожие на мотыльков тела, зарываясь в ребра и цепляя лица. У тех, кто в конце концов просыпался, часто оставались шрамы от этих вторжений, похожие на неправильно сформированные узловатые артерии, блуждающие под челюстями, щеками и глазами. У некоторых больше не было глаз. Кончики корней находили нужную влагу и передавали ее во все остальное, превращая в сахар, оживлявший далекие, легкомысленные листья, которые покачивались и танцевали в теплом, пронизанном солнцем воздухе.