Приземистая свечка Меты флиртовала с теплым сухим воздухом, мятой бумагой и пахнущей сосной смолой, которая сочилась из ящиков. И легчайшим ароматом от банок с бензином, которые стояли в безмятежном нетерпении, щеголяя своей прозрачностью и кокетливо подстрекая к развязке. Близость стала невыносимой для них всех. Скромное расстояние скребло себя, чтобы потрогать и погладить. Зажигание ударило. Как только оно началось, его распутству не было ни конца, ни края. Неистовое сладострастие огня обрушилось на здание и довело его до полного изнеможения, брызжущий воск мгновенно испарился под ласками поджигателя-воздуха. Бензин, спирт и масла вскипели и выплеснулись на высохшие, атрофированные экземпляры, которые всегда мечтали превратиться в пепел или золу. Безумные, растраченные впустую инструкции теряли свою последнюю незначительную мудрость в частичках раскалывающихся досок. Температура поднималась до тех пор, пока не вспыхнул сам воздух, заполняя неподвижные полки и долго отдыхавшие ящики одобрением огня, и его яростная волна одним порывом освежевала эвфонию. Послушные гипсовые лица треснули в его злобе, словно аристократический фарфор. Изящная резьба и точеная древесина за считанные секунды превратились в древесный уголь. Скрипучие голоса запеклись, когда кожаные легкие прогнулись, клавиши из слоновой кости раскололись и отслоились, терзаемые смертельной болью. Кирпичи и балки стены задрожали, прежде чем обрушиться на улицу, выдыхая все упавшие образцы и экземпляры, выбрасывая их самих и их стеклянные и металлические дома в обжигающий кислород: индекс твердых тел, библиотека знаний, искаженная в злобно-комическую шрапнель. Древние камни и новейшие изобретения со свистом рассекали воздух. Ящик с окаменелостями был разорван на части, от жара кости раскалывались, их пустоты заполнял жидкий огонь. Даже часть подвижного голубого тумана просочилась сквозь филигранный отпечаток перьев — прямо перед тем, как ценный экземпляр разлетелся на части.

Травести и его печальные спутники были сбиты с ног и полетели, избиваемые, через потрясенный воздух. Травести поднял свою гниющую руку, чтобы защитить свою красоту, но она была не более чем паутиной перед зажигательной приливной волной горячих, острых осколков животных, овощей и минералов во всех их хитроумных формах существования и использования; волна разорвала все на пронзительные лохмотья. Пустые оболочки Дройшей были сметены обломками, которые размазали их по стенам и внутренностям их собственной лавки, где живые кричащие выкидыши были раздавлены давно мертвыми образцами, изрыгавшими синие клубы горящего формальдегида. Клетки были помяты, разорваны на части и разбросаны во все стороны. Кирпичи и неровные деревянные обломки мстительно влетели в скромные опоры дремлющей архитектуры и апатичную отделку. Грохот разорвал все звуки, оставляя уши заложенными и кровоточащими. Ничто не устояло. В результате все обрушилось и достигло разрушенной сцены горящего коллапса. Тогда, и только тогда, заклубился зловонный дым, который душил и забивался в каждую щель сжавшегося пространства. Железный прут дымился, пока угольные души выкипали в ничто, а тела, которые когда-то содержали их, охватило пламя, которое устремилось вверх по лестнице, чтобы облизать их самодовольную кровать.

Этот звук остановил все действия в городе. Возмущенные окна жилищ Людей Без Вещества, находившихся поблизости, вышибли спокойную жизнь, и остальная часть города оторвалась от своих сосредоточенных действий. Все операции — сон, преступления, еда, разговоры, покупки и совокупления — прекратились, в то время как население гадало о том, что произошло, выглядывая на улицы и взбегая на крыши. Антон Флейшер подумал, что из-за неправильного управления поездом произошла катастрофа, но надеялся, что это может быть дом надсмотрщика и отвратительная семейка внутри.

Штурмбаннфюрер, гауптман и оберштурмфюрер опустили бинокли и потянулись за оружием.

Измаилу и Родичам, укрывшимся в их потерянности под миллионами деревьев, показалось, что звук доносится из глубины леса, что там движется огромное существо, зовущее их приблизиться.

Сирена очнулась от глубокого сна о похожих на соборы подземных мостках, где гулкое море шумело и вздыхало с успокаивающей регулярностью. Она почти проснулась и прислушалась, но больше ничего не услышала и перевернулась, чтобы нырнуть и снова войти в неземную глубину прежде, чем более мелкие взрывы убедят ее, что они, возможно, были по эту сторону ее томления.

Модеста прикусила губу и захлопала в ладоши, ища ответа на суровом и встревоженном лице Лютхена; тот машинально перекрестился.

Киппа отпустил поводок, удерживавший Вассидруса, и тот перевернулся лицом вниз, ничего не слыша.

Тадеуш и Гертруда знали, что это должна быть Мета. Знали с уверенностью, которую невозможно выразить словами. Вот почему они услышали, как в гробовой тишине открылась калитка, ведущая на улицу, услышали, как медный ключ повернулся в замке дома, услышали, как струны на чердаке затаили свое металлическое дыхание, услышали скрип лестницы и шуршание ковра под медленными шагами Меты, когда она несла Ровену на своих крепких руках и поднималась к ним в их комнату наверху.

Они бросились на Мету, упав с кровати. Вернее, это сделал Тадеуш.

Гертруда увидела, как ее потерянная Ровена вплыла в комнату одна. Мета по-прежнему была для нее невидима. И только когда Гертруда схватила Ровену и потянула к себе, дитя Муттера расцвело перед ними пышным цветом. Это был ее брат, который заключил ее в крепкие объятия, бормоча что-то невнятное.

— Мета, слава Богу, ты в безопасности, ты справилась, ты сделала это, ты спасла ее и вернула домой. Как, как тебе это удалось?

Мета не могла вымолвить ни слова, потому что впервые за этот день она была ошеломлена. Ничто другое не пугало и не шокировало ее. Она была готова и способна справиться со всем этим. Что повергло ее в недоумение, так это осознание. В тот момент, когда она коснулась руки Гертруды, она узнала отвратительного старика с детской коляской, в которого она выстрелила и которого столкнула с лестницы. Гертруда зажгла ее память. Сходство Гертруды с этим человеком открыло ей глаза. Мужчина, который присматривал за коляской и ее отвратительным обитателем, был отцом Гертруды. Последний оставшийся в живых декан Тульп.

Она пробормотала брату несколько ничего не значащих слов и потянула его за рукав, бросив взгляд на Гертруду и Ровену. Тадеуш понял, и они оба тихо вышли из комнаты, оставив мать и дитя смотреть друг другу в глаза, рыдать и забывать обо всех других земных созданиях.

Муттеры сидели на кухне, и обычная домашняя обстановка позволяла им говорить о невозможных вещах. Они обменялись впечатлениями о складе, и Тадеуш восхитился мужеством своей младшей сестры. Они говорили о взрыве, который слышали все, и о столбе дыма, который все еще поднимался из разрушенной оболочки здания на другом конце города. Их общее волнение и триумф Меты улеглись — они оба очень устали. Тепло кухни извлекло дыры усталости, превратив ее в безопасное и теперь вполне приемлемое место. Мета скользнула через стол, и ее уставший брат подхватил девочку на руки и отнес в ее комнату на верхнем этаже, под чердаком, где всю ночь тихо играли струны, чтобы уберечь ее от воспоминаний, терзающих ее во сне, или снов, напоминающих ночные кошмары. Так что она спала в ровной дымке небытия, которая стерла все события последних тридцати часов.

В дымящихся обломках и потрескивающем стекле что-то двигалось, мелькало, как птица в зоотропе[28], освещенное неисправной лампой. Его движения были короткими и прерывистыми, из-за света и тени. Это было похоже на рисунок, сделанный из сломанного сухого тростника или тонких металлических прутьев, неправильно соединенных и выпадающих из естественных очертаний. Оно казалось помятым и потрепанным, его изогнутое тело волочилось за ним, как сломанный японский веер. Оно было маленьким, электрическим и наполовину видимым, кусочки камня застряли между его невероятно изящными крыльями, которые трепетали в голубом свете. Наполовину сгоревшая бумажная бирка все еще была прикреплена к куску камня, который удерживал одну из лап и не позволял ему сбежать. Этикетка говорила: АРХЕОПТЕРИКС.

Беготня и крики привели в движение разрушенную улицу, когда из усиливающейся бури, кружившейся высоко над городом, посыпались первые горячие кинжалы дождя. Встревоженные горожане ворвались в разрушенный дом в поисках жертв и ответов. Некоторые приходили воровать, роясь в обломках и прикарманивая странные сокровища, изображая при этом озабоченность. Хромающая скелетная тень пробиралась по узким переулкам заброшенности и, наконец, стряхнула с себя остатки камня и этикетку его прежнего значения. В том же ящике, где хранилась эта удивительная редкая окаменелость, была репродукция рисунка, который должен был изображать археоптерикса, или, как его называют немцы, урвогеля[29]. На нем было изображено веселое существо, похожее на сороку, с распростертыми крыльями. Было что-то очень неправильное в его внешности, что-то неправильное в его позе и правдоподобном существовании. Это можно было сказать, даже зная о таких необычных чудесах, как утконос, жираф и оклеветанная акула-молот. Эта репродукция была одной из любимых вещей маленького Измаила, и Сету с Аклией пришлось немало потрудиться, чтобы забрать картинку у капризного ребенка и отправить ее обратно вместе с ящиком образцов. Он стучал репродукцией по полу подвала, пытаясь заставить птицу-ящерицу подпрыгивать, издавая при этом очень убедительные пронзительные звуки. Резкие звуки соответствовали резкому образу, который выглядел как ловкий, изнеженный танцор, одетый в трико с перьями и накидку, с руками в когтистых перчатках и головой в маске с зубастым клювом. Это было далеко от дрожащего, изодранного в клочья кулака с силуэтами палочек, который вздрагивал под проливным дождем, падавшим в дымящийся эпицентр. Это была окаменелость из окаменелостей. Согнутая и сложенная, теперь мокрая и сжатая в абстракцию. Дым от разрушений поднимался спиралью на полмили над улицами.

С океана налетел шторм, подогретый Ворром; теперь он бушевал в растущем вихре, который в конце концов поглотит каждую частичку сажи, осколки стекла, камня и все остальное, что не было приварено или прибито гвоздями, включая разбросанные останки Травести и визжащую, ожившую окаменелость урвогель. Говорят, что моря и океаны — это память о мире. В глотке воды, взятой из моря, чтобы вызвать шторм, суть воспоминаний была искажена и перепутана в огромном всасывании и едком взрыве; поэтому, когда разбитое и ныне живое ископаемое было затянуто в водоворот и с силой проскользнуло между колеблющимися множествами континуума, когда шторм выплюнул его наружу — оно появилось на безлюдных землях задолго до сегодняшнего дня. Дождь бил в грязную лужу во дворе Кармеллы, где его поспешно и неправильно приняли за обещанного долгожданного небесного посланца. В нем никогда не было догматизма настоящих серафимов и уж точно не было его безошибочного чувства направления. В своем стремлении найти обратный путь в Ворр, он привел Кармеллу к гибели, а Модесту в устье реки, которая должна была привести к ее судьбе и Измаилу.