Тихая и, по сути, невидимая для окружающих, Мета продолжала заниматься своими повседневными делами. Теперь это составляло центр ее существования, когда бо́льшая часть ее предыдущего была удалена. Она стирала и готовила. Она аккуратно убирала Кюлер-Бруннен и тех, кто там жил.

Лишенной страха Мете потребовалось много времени, прежде чем она нашла пистолет. Она знала, что другие спрятали его подальше, чтобы пощадить ее чувства, и она молча поблагодарила их за внимание. Но это был ценный инструмент, а не враг. Он не был виновен в смерти ее отца. Это были те существа, которые скрылись внизу, и их Родичи на складе. Пистолет поможет ей совпадать с ними. С большой точностью она выбрала не спрашивать брата или хозяйку, куда они его спрятали. Она хотела сама найти его. Он принадлежал ей, и его открытие сделает пистолет еще более ее.

Все, что осталось от Измаила, было сложено в его кожаную сумку, которую Небсуил забрал из дома Лоров. Та была спрятана в неиспользуемом кухонном лифте на старой кухне. Мета отнесла все это в свою маленькую комнатку высоко в доме, поближе к поющим струнам. Она выложила все предметы на пол и положила их все в ряд. Некоторые вещи она не понимала, но большинство из них были похожи на более красивые копии ее собственных или вещей ее матери. Она нашла коробки с патронами и изогнутый патронташ. «Манлихер» по-прежнему стоял на предохранителе в разряженном состоянии. Когда она подняла тяжелый, но идеально сбалансированный пистолет, страха не было. Никаких воспоминаний о смерти Муттера. Гладкое животное хотело, чтобы его простили и оно снова заработало в ее руках. Она вынула длинные зубы пуль из их удобного гнезда и взялась за резинки кормовой полосы, патронташа, размышляя об их взаимосвязи. Она дергала и толкала рычаги пистолета, пока он не прыгнул в свою первоначальную форму, едва не вырвавшись у нее из рук. Через час она, наконец, проделала дыру в полу и поняла, как работает машина.

Мениск колодца только лелеяли или старательно игнорировали. Решение Меты использовать его в качестве мишени для стрельбы было уникальным и утешительным. Выстрелов снаружи никто не слышал, а вода лилась и плевалась от боли — «Манлихер» доказал свое совершенство. Внутри колодца прогремели выстрелы и послали оправдательное эхо по всему дому, так что на чердаке от отвращения задрожали струны. Гертруда и Тадеуш просто посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Это не имело отношения к их заботам. Это было дело Меты. И она настраивала себя на то, чтобы встретить все, что угодно на задумчивом складе своего насилия.

Я собираюсь забрать Ровену, подумала она. Я знаю, где она, и ничто мне не помешает вернуть ее домой.

Мета скрежетала зубами еще до того, как вошла в маленькую дверь в темном проеме склада. Она нашла ключи, висевшие в конюшне. Теперь они были в ее маленькой белой вспотевшей руке; другая сжимала «Манлихер». Через плечо у нее была перекинута сумка Измаила, но это был уже не гладкий элегантный рукав, а плотно набитый и лопающийся мешок с уже порванными швами. Она пинком захлопнула за собой дверь, не собираясь подкрадываться, и луч ослепительного света, проникший внутрь вместе с ней, был пригвожден обратно к окованной железом дрожащей древесине. Она находилась здесь и хотела об этом объявить.

Она прислушивалась к звукам. Звукам движения, жизни. Звукам ее осквернителя, чудовища, ответственного за смерть ее отца, звукам похитителя Ровены. Куда еще ее могли забрать, кто еще мог ее забрать? Мета прислушалась к своему врагу и врагу всего мира. Ничто не двигалось. Здание затаило дыхание. Как они могли заставить ребенка молчать, скрыть ее так глубоко под своей злобой?

— Ровена, Ровена, я пришла за тобой.

Достоинство отсутствия съежилось от зова Меты.

— Ровена, позови меня!

Все снова внимательно слушало. Мета шагнула вперед, покачивая дулом пистолета перед собой. Она решила действовать сверху вниз, обследовать каждый дюйм этого огромного пещерообразного здания. Она взбежала по широкой лестнице, древнее изогнутое дерево гулко стучало под ее маленькими ножками, обутыми в твердые башмаки. Она слегка запыхалась, когда добралась до главного зала, места своего осквернения. Пыльное небо было ослепительным и необъятным через световой люк. Сегодня дождевых теней не было. Жара и сухость подавили воздух. Она огляделась по сторонам, внимательно прислушиваясь, ожидая увидеть голубой туман и жужжащие винтики. Она прошлась по всем коридорам, уставленным стеллажами от пола до потолка. Она осмотрела каждую часть комнаты, постукивая по пронумерованным и помеченным ящикам.

341. КАРАКАТИЦЫ. СЕПИИДЫ[24]. ОБРАЗЦЫ, ВСКРЫТИЯ, АРТЕФАКТЫ. ЧЕРНИЛА И РЕЦЕПТЫ.

Этот прозвучал полупустым и далеким.

342. ПЕСОК. ГРАНУЛИРОВАННЫЕ ВАРИАЦИИ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ГЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБРАЗЦЫ.

Этот прозвучал солидным и тяжелым.

И так продолжалось до тех пор, пока она не нашла дверь. Это было сразу после 496-го и 497-го. КАМУФЛЯЖ & МИМИКРИЯ. Примеры естественного обмана. Уместно, подумала она, без всякой иронии или размышления о том, что ее нетипичный враг может обладать чувством юмора. Дверь была скрыта за своей безликостью и нейтральностью стены, в которой она находилась. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины, и это была единственная дверь на всем этаже. Мета поставила на пол перекошенную сумку Измаила и достала оттуда массивный лом. Она еще раз оглядела комнату, прежде чем положить пистолет между ног. Она попыталась просунуть помятое железное лезвие в тонкую щель между дверью и косяком. Оно не проходило. Она пыталась снова и снова, испытывая все большее разочарование, пока, разозлившись, не отвела руку назад и с раздраженным визгом не ударила железякой в центр двери. От оглушительного удара дверь распахнулась, и из-за нее подул прохладный, успокаивающий ветерок. С другой стороны была винтовая каменная лестница. Мета заменила железо на пистолет и с помощью прицела осмотрела все вокруг. С крыши дул легкий ветерок с пятнами света. Внизу царили тишина и темнота. Ствол лестницы казался намного старше, чем все остальное здание. Грубо отесанный камень выглядел так, словно принадлежал другому столетию. Остальная часть склада, должно быть, была построена на нем, подумала она, как тело, растущее на древнем позвоночнике, который служит оболочкой для нервов. Она отошла, решив разобраться в этом только после того, как осмотрит все остальное. Она прошла под стеклянной крышей и спустилась по широкой лестнице на следующий этаж, снова читая и трогая ящики. Затем она остановилась как вкопанная. В конце третьего прохода был открыт огромный ящик, его стенки косо опирались о другие.

— Выходи, — позвала она, больше для того, чтобы услышать твердость собственного голоса, наполнившего пространство, чем для того, чтобы получить ответ. Ничто не двинулось с места. Ящик был намного больше, чем она сама, и она прокралась мимо его разделенных стенок, гвозди были еще свежими и блестели по краям. Когда она протискивалась мимо, ее нос оказался на одном уровне с этикеткой, нанесенной по трафарету. Там было написано:

1017. ЭВФОНИЯ[25]. ПОДАРОК ДЛЯ ГОСПОЖИ МУТТЕР.

Мета уставилась на это, не веря своим глазам, или, скорее, внезапно поверив в невозможное. Она отвела взгляд и шагнула вперед. Прилегая к концу прохода, стояла богато украшенная… какая-то мебель. Длинный стол с изящными, но прочными ножками; позолота покрывала их и резные завитки вьющейся листвы, украшавшие боковые стороны стола. Из столешницы вырастал механизм, похожий на выпотрошенное или расчлененное пианино, остов которого был элегантно спроектирован для другой цели. На нем стояла рама или часть лакированной деревянной клетки, внутри которой висели большие кожаные меха.

Но Мета направила дрожащий пистолет не на это. Длинный черный ствол, покачиваясь, уставился на белое, ухмыляющееся лицо, которое плавало в центре рамы и смотрело с высокомерным и холодным безразличием. Его белая надменность усиливалась блестящими свисающими локонами парика девятнадцатого века. Оно было неподвижным и андрогинным. Мета посмотрела в его мертвые стеклянные глаза через прицел «Манлихера» и шагнула вперед. Вблизи она разглядела, что это всего лишь маска из папье-маше с тонкими подставками из красного дерева и латуни и рычагами на пустой стороне. Они были здесь для того, чтобы усилить звук и придать выразительность глазам и небольшой части рта. Она прикоснулась к его безразличной твердости и рассмеялась над собственным испугом. Она обошла стол, прикасаясь к механизму и восхищаясь его сложностью. Она нажала на одну из шестнадцати клавиш из слоновой кости, расположенных, как на пианино, и по механизму прошло легкое движение. Рядом стоял табурет пианиста, к его мягкому сиденью была приколота записка. На ней было написано: Рычаг А — наш. Рычаг В — ваш. Рычаг С — ее.

Мета села на табурет, держа записку в руке. Ее колено ударилось обо что-то под похожей на стол конструкцией. Это была длинная перекладина, которая проходила посередине под столом и соединялась вверху с основной частью мехов. Ей понравилась эта машина, Мета знала, что она безопасна. Ее прекрасное, будничное совершенство находилось в полной противоположности с той предательской сверхъестественностью, которая витала во всем остальном, что ее окружало. Она поставила ногу на длинную педаль и нащупала медный рычаг с гравировкой В. Она передвинула рычаг вперед и опустила ногу вниз; меха сморщились и сжались, посылая кожаное дыхание по всему механизму. Когда оно достигло всех частей механизма, она расслабила мышцы ног, и педаль поднялась на мощных пружинах, мехи втянули в себя полный глоток сухого, ждущего воздуха. Вскоре она освоила точное нажатие и ритм, необходимые для непрерывного звучания. Она провела пальцами правой руки по шестнадцати клавишам из слоновой кости и сжала поднятую семнадцатую левой. Она осторожно проверила их работу.

— Йоооутнууугааррр — вырвалось из-под маски с белым лицом, при этом ее застывшая челюсть приоткрылась. Это был голос призрака, ее призрака. Ее собственный голос, призрачный. Она остановилась, когда по ее бледным рукам побежали мурашки, а по спине пробежал холодок возбуждения. Она нажала и заиграла снова, пробуя каждую ноту и артикулируя их, изменяя форму искусственной голосовой щели скользящей семнадцатой клавишей. Замысел этого инструмента состоял в том, чтобы скопировать человеческие органы речи, причем некоторые части работали с помощью струн и рычагов, а не сухожилий и мышц.

— Йоооодооиоо, — прошипел призрачный голос, словно исполнял йодль[26], и ее охватило трепетное возбуждение.

Примерно через час она перестала оглядываться и полностью сосредоточилась на том, чтобы изменить тембр голоса и подобрать правильные паузы и нажимания. Она почувствовала близость к этому инструменту, и он согревал ее и откликался на ее прикосновения и потребности.

— Оооо, посмотри на меняяя, на меняяя, — пропел он голосом, который звучал так, словно доносился из могилы. Его неестественный резонанс не имел никакого отношения к здоровому общению. Появлялось все больше и больше слов, предложения разносились по тихим этажам, содержимое некоторых ящиков вибрировало в знак сочувствия. Через некоторое время она остановилась и посмотрела на медные рычажки с выгравированными буквами. Она вернула на место рычаг В, которым пользовалась, и передвинула вперед А. Затем она сыграла ту же последовательность нот и переходов. Раздавшийся голос заставил ее вздрогнуть, а во рту появился привкус желчи. Она остановилась, не дойдя до конца последнего слова, в хрипящих мехах осталась половина выдоха. Их голос был ужасен, как у призрака, которого вы никогда не хотели бы услышать. Но его услышали на складе, и ящики сохранили их резонанс в своих многочисленных измерениях. Место стало просыпаться. Мета вернула А назад и собиралась выдвинуть ту, которая звучала как она, но рука, движимая любопытством, выдвинула рычаг С. Она снова нажала на педаль, закрыла глаза и сыграла ту же мелодию, что и раньше. Голос «ее» был очень молодым, неуверенным и высоким; от этого Мете захотелось заплакать. Но этого было недостаточно, как и обозначения «ее». Как было недостаточно других каталогов или описаний, в которые эти монстры намеревались заключить ее или ребенка. Пальцы порхали по клавиатуре и рычагам. Она быстро постаралась подобрать скользкие гласные для своей цели, не для их.

— Ро эн наа, роо эн нааа, роу эн на, — произнесло худое мертвое лицо.

Мета играла все быстрее и быстрее, и имя произносилось с растущим ударением, встречая свое эхо, возвращающееся из дальних уголков уже-не-инертного здания.

— Она не может уйти, — сказал другой голос на том же этаже. Он говорил как они. Мета схватила пистолет и встала, ожидая нападения.

— Она не может уйти, — снова произнес голос, и на этот раз она нашла место. Звук доносился с противоположного конца заставленного полками зала в восточном углу. Она стояла в западном углу. Ни секунды не сомневаясь, она помчалась быстрыми, скользящими движениями по центральному проходу, пока почти не достигла его конца. Здесь ящики были меньше, и она стояла под четырьмя из них, сложенных штабелем; они распространяли острый запах сухости, проникавший сквозь сухую теплую древесину.

1614–1618 РАСПРОСТРАНЕНИЕ: КРУПНЫЕ СЕМЕННЫЕ ГОЛОВКИ. ЗАПАД / ВОСТОК / АМЕРИКА / ДРУГОЕ.

Она заглянула за угол стеллажа и была поражена, увидев еще один инструмент, идентичный тому, который она только что оставила. Рядом с ним никого не было. Она прокралась вдоль полок, чтобы подобраться поближе, пистолет пробовал заряд в воздухе. Она подошла к сиденью и посмотрела на клавиши. Рычаг A был включен. Печальный озорной порыв заставил ее убрать A и заменить собственным голосом, B. Она улыбалась своему тщеславию, пока голос не пропел:

— Она не может уйти, ты должна уйти.

Звук исходил от другой эвфонии. Ее инструмента, того, который предназначался ей. Что-то поменялось с ней местами. Бежало параллельно с ней. Меняло концы и рычаг, изменяло голос. Сильное возмущение взяло верх над ее здравым смыслом и играло с ним, как кошка с мышью. Она чувствовала себя одураченной, обманутой и ограбленной. Как опасны те маленькие занозы гордости, которые, однажды появившись, будут уничтожать все достойные достижения и существенные знания с безглазой свирепостью, определяемой только их собственным импульсом. Стая, которая преследовала Мету, сделала ее слепой к игре, в которую она ввязалась, пока игра не сказала ей в знак злобы: Мы устали от твоего вторжения, сыграй прощание.

Она хотела пристрелить это, их, «мы», которые говорили из другой машины, но пули не разорвут звук, как плоть, как разорвали ее отца. Возвращение этих окровавленных пуль внезапно распугало стайку препятствий, и она вернулась к своей ледяной мести за клавиатурой инструмента, стоявшего перед ней.

— Я тоооже устааала от тебяяя, приведиии Ровену мне, — заиграла Мета.

— Она никогда не уйдет, уходи.

— Пиведиии ее, или яяя уничтоооожу тебяяяя.

Наступила пауза, пока оба искусственных голоса разносились между рядами ящиков. Пауза, в течение которой машины продолжали работать, их раздутые кожаные легкие были разделены соперничеством и тысячами собранных за ночь предметов и объяснений. Во время паузы Мета открыла объемистую сумку и целенаправленно разложила ее содержимое по всем нерабочим частям столешницы эвфонии. Затем она достала огарок свечи и поставила его на островок из скрученной бумаги. Она подожгла толстый фитиль. Затем поставила свечку на ближайшую из шести банок Килнера[27], которые взяла из кладовой матери. Шесть плотно закрытых контейнеров, в которых обычно хранилось варенье или маринованные огурцы, теперь были прозрачными, вонючими и заполненными бензином. Она отвинтила крышку самой дальней банки и позволила запаху раздразнить теперь уже далекое пламя. «Манлихер» сел рядом с клавиатурой.

Обмен репликами теперь превратился в нечто похожее на беседу, слова и вопросы, угрозы и ответы перекликались друг с другом, в то время как солнце клонилось к закату, а тени внутри тянулись между огромными нагретыми пространствами, разделявшими говорящую мебель. Время от времени, между паузами, Мета на цыпочках кралась по проходам, чтобы посмотреть, не увидит ли она другого игрока, но всегда безуспешно, и никогда без пистолета в руке, рассеянно оглядываясь на банки и вытягивая шею, чтобы увидеть ничего.

Мета начала верить, что Ровена мертва. Кто бы — или что бы — ни управляло машиной, оно отказывалось упоминать ребенка без того, чтобы это прозвучало как образец или подержанный товар. Что она скажет Гертруде? Затем, ни с того ни с сего, оно сказало:

— Мы покажем тебе ребенка, но я буду говорить от его имени, и к нему нельзя прикасаться.

Мета согласилась, и, после еще одного мгновения молчания, где-то в середине штабелей, на равном расстоянии от инструментов, послышалось легкое шарканье и слабый пронзительный скрип.

Кто-то приближался.