Была середина дня, и в густой влажной жаре чувствовалась легкая прохлада. Модеста подошла к берегу ручья и опустила разгоряченные ступни в воду, позволяя ряби щекотать пальцы ног. Ее голова слегка кружилась, и она спросила себя, действительно ли худой старик из ее сна был ее дедушкой, потому что он, казалось, сам не был уверен, кто он такой.

Затем краем глаза она заметила какое-то движение. К ней приближалось длинное каноэ, в котором гребли шесть человек. Крупный ухмыляющийся мужчина встал и указал на нее. Затем он начал смеяться и кричать, как ребенок-переросток. Но не он и не гребцы заставили ее перестать шевелить пальцами ног и застыть в изумлении. Это был другой человек-вещь, с которым разговаривал тот, кто смеялся. Он поднял этого человека-вещь на шест, как флаг, и яростно махнул им в ее сторону, отчего лодка опасно закачалась. Затем маленький седой Человек Без Вещества, которого не было видно за массой гребцов, рявкнул, когда лодка накренилась из стороны в сторону. Гребцы испугались и заработали сильнее, чтобы удержать лодку ровно. Серый, одетый в изодранную рясу распутного священника, снова закричал, и Вассидруса опустили обратно в лодку. Затем он повернулся, чтобы посмотреть, что так взволновало идиота по имени Киппа. Выражение его глаз стало странным и неприятным, потрясение сменилось решимостью. Он снова что-то сказал гребцам, и они подвели лодку к круглой зеленой скале, которая торчала посередине потока, как раз напротив того места, где она сидела. Один из гребцов и тот, что в сером, ступили в быструю воду. Они закрепили лодку, пока маленький человек пробирался к девушке по пояс в воде. Он вскарабкался на кремнистый берег, где из подлеска выползали корни, и попытался ухватиться за мокрую блестящую гальку, но наткнулся только на вонючую пену, шкуру, мех мертвого зверя и спутанные ветки мертвых деревьев.

— Что ты здесь делаешь? — Он пережевывал слова, как будто ел змею, и выглядел так, словно собирался задушить ее. Она явно не понимала, что он говорит, и не понимала, кто это говорит. Он повторял это снова и снова на разных языках. Она разобрала половину непонятных слов и попыталась ответить. Но пыльца и пыль из ее сна о родственнике заглушила ее голос. Он уставился на ее непонимание с тем, что выглядело как недоверие. Затем он изменил свое поведение и безжалостно улыбнулся, соглашаясь с чем-то, о чем ни один из них не спрашивал. Это было выражение, которое годами не находило дорогу на его лицо, и паутина в его жилах жалобно заскрипела. Затем промокший серый человек заговорил, и она поняла, что это значит, и изогнулась, чтобы ответить в тумане инстинкта. Серый пришел в еще большую ярость. Затем он шагнул к ней и дотронулся своей теперь уже спокойной рукой до ее лица, поворачивая его взад и вперед, как голую, разъяренную марионетку. Все эти противоречия сбили ее с толку. Чего он от нее хотел? Должно быть, он хотел, чтобы она пошла с ним. Поэтому она ухватилась за предложенную руку и позволила ему вести себя. Он инстинктивно ухватился за нее, и она перенесла на него весь свой небольшой вес, который он удерживал в замешательстве, пока она спускалась по осыпающемуся уступу на рыхлый мокрый берег. Гребец у скалы изо всех сил старался удержать лодку на месте и окликнул серого, который некоторое время оглядывался по сторонам, прежде чем подхватил ее на мокрые руки и отнес в поток, на ходу окликая людей в каноэ. Они сдвинулись в одну сторону, чтобы он мог поднять ее в длинное, похожее на стручок каноэ. Гребец с веревкой взобрался на борт и втащил за собой промокшего священника. Они тут же начали удаляться, быстро продвигаясь против течения к Ворру. Она посмотрела мимо тяжелых рабочих тел на корму лодки и на то, что лежало там, чего она не понимала. Мокрый мужчина сказал, что его зовут отец Лютхен, и что она должна сидеть тихо и ничего не говорить, и что ее не должно пугать это уродливое существо, которое находится там, сзади. Это был всего лишь раненый человек. Уродливый, но безобидный. Сидрус всегда был уродливым и опасным. Вассидрус был хуже, намного хуже, но у него не было средств это выразить.

Пока что.

После того, как они покинули реку, берег и приподнятую губу земли, все снова изменилось под сенью возвышающихся деревьев. Галька утратила пятно человеческого тепла. Вода стряхнула с себя привкус пота, примятая трава медленно вернулась к своему вертикальному подобию остального леса. Ветерок очистил воздух, и птицы сменили свою мелодию тревоги и отвращения на более мягкую беседу о том, что происходит здесь, там и сейчас. Муравьи и объединенные насекомые перестали дожидаться, пока тела успокоятся, и отправились на поиски пищи в другом месте, а вездесущие москиты пересмотрели свое меню. Через час все следы вторжения исчезли, и приличное время вернулось на круги своя, не обращая внимания на ныне стертый момент порчи.

Лютхен наблюдал за молодой женщиной и пытался сопоставить описание девочки отцом Тимоти с той хрупкостью, которую он видел перед собой. Но рассказы о зловещей силе и зловещем контроле не подходили. Он снова задал себе вопрос о том, не перепутал ли он личность; все было в порядке, но некоторые детали не давали ему покоя. Эта молодая женщина казалась намного старше ребенка из ночных кошмаров Тимоти. Но тот сказал, что она росла неестественно быстро. Несомненно, это была она, почти взрослая и принадлежащая к виду, с которым он никогда раньше не сталкивался, ибо кем еще она могла быть, чтобы так околдовать его? Она дала ему свое доверие, и он принял это, и даже больше. Он чувствовал ее тело рядом с собой, под своей опекой. Он даже заговорил с ней, назвал свое имя. И предупредил ее о Вассидрусе. Это было совсем не то, что он планировал или представлял, если бы когда-нибудь встретил ее снова. Он не позволит ей и дальше обманывать себя. Он будет наблюдать за ней каждую минуту путешествия.

Лодка все глубже заходила в Ворр, и это была та часть реки, где лучше всего отказаться от себя: отбросить все представления о «я», прежде чем они будут вырваны из живой души. Он почувствовал это и погрузился в забытье, вызванное серьезной медитацией, — прием, который позволяет всем ученым людям и служителям Божьим оставаться в здравом уме. Он решил, что гребцы в безопасности из-за своего рабского послушания, Киппа — из-за своего идиотизма. Он понятия не имел об отвратительном Вассидрусе, и ему было все равно, пока тот дремал на другом конце лодки. Но этот ребенок — совсем другое дело. Когда-то у нее было достаточно силы воли и гипнотического воздействия, чтобы стать неумолимой. И доминирующая сила воли: это место вырвет ее у девочки, если та не отдаст ее. Его прежнее я ухмыльнулось от перспективы того, что он получит удовольствие от этого зрелища, даже ничего не сделав, даже не подняв руку или палец от ужаса ее наказания.

У Модесты начались первые конвульсии.

Лютхен наклонился вперед, чтобы увидеть, как в уголке ее рта появляется белая слюна, а изящные ножки бьют по планширям каноэ. Гребцы в ужасе косились на нее, распознавая в ее страданиях признаки шаманской одержимости. Киппа хлопнул в ладоши и повернул палку так, что голова Вассидруса заскользила по днищу лодки, приближаясь к бьющемуся ребенку. Все было так, как предсказывал Лютхен. Та часть ее существа, которая причинила ему боль, мучилась у него на глазах. Но где же было удовольствие, удовлетворенность? По мере того, как становилось все хуже, его ожидания менялись, и на смену им приходила ответственность. Никто другой на лодке не мог помочь ей, и его тошнило от ее страданий. Он бросился к ней, поднял ее и почти выбросил из лодки. Он опустил ее задыхающуюся голову в воду, так что она закашлялась, отплевываясь, изо рта у нее пошла пена. Она начала бороться за свою жизнь, и инстинктивная реакция вытеснила из ее тела всякое чувство «я». Примитивная борьба за выживание была глубже и древнее, чем сила воли, которая жила в ее высшем мозге, и она взяла верх над всем. Приступ прекратился, когда она полностью погрузилась в воду, и Лютхен втащил ее обратно в лодку, перевернув лицом вниз, чтобы он мог воздействовать на ее легкие через спину. Он не заметил, что ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от изуродованной головы Вассидруса, который пытался заговорить с ней. Гребцы замедлились, чтобы посмотреть, что происходит, и Лютхен закричал им, чтобы они плыли быстрее — он хотел добраться до следующего поворота и даже дальше до наступления сумерек. Они гребли по реке, разбрызгивая воду веслами и время от времени набирая ложки воду в лодку из-за силы гребков. Она закашлялась, теперь лежа во взбаламученной луже, которая, казалось, исходила в равной степени как снаружи лодки, так и изнутри ее легких. Она широко раскрыла глаза, чтобы понять, где находится, и увидела, что смотрит в упор на раздутое, бормочущее лицо Вассидруса; его плюющийся рот забрызгивает ее. Она отшатнулась от близости его скрежещущих сломанных зубов, издав тихий тревожный звук, который заставил Лютхена увидеть, что она дышит и вот-вот вступит в прямой контакт со щелкающим зубами монстром на дне. Он оттащил девочку назад и закричал Киппе:

— Держи эту штуку там, держи ее подальше.

Киппа мгновенно дернул за похожие на ноги отростки и потащил человека-вещь обратно к корме каноэ, зубы и челюсти скребли по днищу.

— Держи его там, или перегни через борт.

Старый священник поднял дрожащую женщину на руки во второй раз за этот день. Он схватил один из свернутых плащей из почти сухого закутка на борту лодки и обернул им ее хрустящие кости. Он прижал ее голову к своей теплой груди, чтобы не видеть ее глаз.

На лодке было тихо, поскольку приближались сумерки, выползая из-за деревьев, сгущаясь в просветах между ними и гася каждую частичку света в кристально чистом воздухе.

— Разбиваем лагерь, — почти прошептал он, стараясь не прогневать богов тьмы и не возбудить их из-за странного существа, спящего у него на руках.