Голоса духов велели Тайк разделить их и сохранить жизнь обоим. Хотя от их священного осталось гораздо меньше, он, очевидно, обладал всей силой и душой жизни. Другой был всего лишь головой на высохшей палке — марионеткой, призрачной оболочкой человека. Поэтому она предположила, что Одинизуильямсов хотел сохранить это из жалости и какой-то неведомой преданности. Но время шло, она смотрела на них все больше и больше, и начала менять свое мнение. Постепенно, мало-помалу, она заподозрила, что это могла быть злоба. Сохранить фрагмент человека живым, чтобы он мог ежедневно осознавать свою жалкую кончину, свою никчемную привязанность к миру живых.

Одинизуильямсов был спокоен и силен в своей хижине. Каждый день его выносили к морю. Чтобы он прикоснулся к нему и подержал песок. Или на край Ворра, где он перебирал листья. У него были для этого руки и ладони, и они были выразительными и быстрыми, хотя во время его прибытия сюда он потерял несколько пальцев. Ему больше не нужны были ноги, как и рот, глаза и уши, или любая другая часть лица или головы, которая ощущала бы вкус и комментировала окружающий мир. Его удлиненная шея имела все, что нужно, раздутая и прочно прикрепленная к остальному. В основном это были задний мозг и внутренняя кора головного мозга. Вассидрус получил лобные доли, все воспоминания, глаза и части лица, которые отвечали за голос и рот. К сожалению, это был единственный орган, который не исцелился должным образом. Больше всего Тайк удивили сердце и позвоночник. Одинизуильямсов рассказал ей, как это делается, и это звучало как безумие, но пока это срабатывало. Выдолбленный бамбук и сердце антилопы гну, вшитые в демоническую половину грудной клетки. Печальное человеческое сердце жило в священном. Оно было все в шрамах и сомнениях, и время от времени его приходилось массировать через тонкие стенки кожи и фасции, которые образовывали на нем бугристую оболочку.

Во второй половине дня, которая была наполнена шумом, Вассидрус открыл глаза на нежные прикосновения и не-такие-нежные зондирования, которые он испытывал в течение последних двадцати минут или около того. Снаружи играли дети, жены смеялись и перекрикивались друг с другом на другом конце выбеленного солнцем двора, где они потрошили рыбу, стоя за отдельными столами. Воздух наполнял огромный оптимизм, блестящий в блестящем воздухе. Распростертая фигура открыла глаза, все еще ожидая увидеть свои воображаемые руки, защищающие от вторжения его сна. Но это был не сон. Это был кошмар наяву, потому что единственные руки и ладони, которые он нашел, были вовлечены в настоящий акт касания его во всех местах, и они когда-то принадлежали ему. Потому что напротив него сидела его разделенная пополам вторая половина, которую удерживали на кровати сильные руки двух слуг в ослепительно желтых одеждах. Рук было так много, что он растерялся, а отсутствие какой-либо, которой можно было бы воспользоваться самому, было невыносимо. На мгновение, все еще с затуманенными глазами, ему показалось, что он находится в присутствии какого-то осьминога или божества, вроде Шивы или Кали. Только когда он осознал, что раньше чувствовал прикосновения там, где должны были находиться его гениталии, он по-настоящему проснулся и уставился на существо перед собой. Слуги держали Вассидруса, потому что, если бы они его отпустили, он скатился бы с кровати. У него не было ног, и он покоился на чем-то вроде встроенной подушки под фрагментом тощей грудной клетки. Это напомнило ему игрушку, которую он однажды видел в птичьей клетке в доме одного из высокопоставленных членов Гильдии лесопромышленников. Маленький человечек из слоновой кости с округлой попкой и вырезанным смеющимся личиком. Он был создан для того, чтобы забавлять птицу в клетке. Поскольку ей некуда было лететь, не с кем было трахаться — и еще меньше, о чем петь, — безмозглая птица могла только есть и «играть» с этой игрушкой на заляпанном дерьмом полу своей позолоченной тюрьмы. Безмозглая птица постоянно нападала на ухмыляющееся чучело своих тюремщиков, изо всех сил клевала упругую кость, и толкала его со злобной целью. Фигурка откидывалась назад на своем полусферическом утяжеленном основании, а затем снова возвращалась в прежнее положение, заставляя визжащую птицу снова атаковать с еще большей яростью. Это небольшое повторение могло продолжаться часами, пока птица не выбивалась из сил, а нарисованный рот фигурки все так же ухмылялся. Существо, которое наклонялось вперед, чтобы снова дотронуться до него, сохраняло ту же балансировку, что и мучительная игрушка. Но без улыбки на лице. У него вообще не было лица. Над странно широкими плечами и тошнотворно знакомыми руками поднималась шея, которая утолщалась и превращалась в плоский кривобокий отросток, похожий на плохо сшитый берет или шляпку сморщенного гриба. Толстая обвязка из того же желтого материала, что и у слуг, казалось, удерживала все это на месте. Почему он все это так хорошо видел и понимал, что когда-то это было частью его самого? Это существо, очевидно, ничего не видело и выглядело так, словно у него вообще почти не было сознания. Что могло существовать и функционировать в этом напоминающем носок остатке мозга? Почему ему были даны все органы чувств? Все воспоминания? Он простонал это как вопрос, обращенный главным образом к самому себе. Услышав звук, слуги подняли тело с кровати и положили его на пол на безопасном расстоянии. Пальцы существа мгновенно коснулись протянутой ладони правой руки слуги. Они запрыгали по его раскрытой ладони, как наэлектризованный паук, слуга все время кивал. Затем он выкрикнул чье-то имя. Через минуту или две в хижину вошел почти голый ребенок. Слуга заговорил быстро, с явным усилием. Посерьезневший ребенок повернулся к кровати и подошел ближе. Он посмотрел на Вассидруса и сказал:

— Одинизуильямсов говорит тебе, что через несколько дней ты будешь достаточно здоров, чтобы уйти и никогда не возвращаться.

Ответить было нечего, да и что можно было сказать? Руки снова задвигались, создавая в пространстве различные фигуры, и настучали понимание кивающему слуге, который что-то прошептал ребенку.

Серьезный ребенок снова повернулся и заговорил.

— Священный говорит, что у тебя будет слуга, который будет кормить и переносить тебя с места на место, и что ты уже встречался с ним раньше.

Свет в дверях заслонил еще один человек; перед ним появился крупный лысый мужчина. Он поклонился Одномуизуильямсов, и ребенок заговорил с ним очень медленно. Ответ был совершенно неожиданным и показался до тошноты неуместным. Крупный мужчина начал неудержимо хихикать и произнес несколько неразборчивых слов голосом, который принадлежал маленькой девочке. Теперь все взгляды обратились к Вассидрусу. Священный сделал последний жест, открыв руки, и ребенок сказал:

— Это Киппа. Однажды ты пытался его убить. Возможно, теперь ты станешь добрее.

Помимо любви к своей неизвестной дочери, Одинизуильямсов выстукивал огромное количество другой информации, в том числе и о другом священном человеке. Отец Лютхен был стариком, знавшим много правды и много лжи, одинаково искушенным в мудрости и в коварстве магии, который жил в преступном мире под названием Эссенвальд. Он пытался причинить вред Модесте. Этот человек должен быть наказан так же, как отец Тимоти был прославлен и отправлен домой.

Двум воинам, имевшим опыт работы за пределами племени, было поручено разыскать отца Лютхена. Тайк объяснила им, что он нужен им живым. Им дали племенное название Эссенвальда и запах места, где он находится.

Мумт’р и Блинк с энтузиазмом взялись за это поручение, зная, что мудрость бытия в хвале, а неудача — в наказании. Они изо всех сил гребли к городу белых людей, не испытывая ни сомнений, ни вопросов. Они болтали и покачивались на волнах во время своего очень важного путешествия. Они пересекли реку, затененную высокими мрачными утесами. Вода здесь была быстрой, и иногда мелководье переходило в каменистую гальку. Их морское каноэ не было готово к таким несоответствиям, и много раз им приходилось выходить из него и направлять его значительный вес на более глубокие воды. Они прошли через то самое мелководье, где убийца Цунгали напал на Питера Уильямса. Они прошли под горбатым мостом и рядом ветхих коттеджей. Они гребли, пока за следующим поворотом не почувствовали запах города. Они остановились, удерживая лодку против течения обратными взмахами весел, в то время как их молчаливые глаза оценивали ситуацию впереди. Затем, не говоря ни слова, они направились к берегу, нашли поблизости место, поросшее длинными тростниками, и спрятали каноэ, закрепив его колышками и веревками, а также украденными амулетами. Они собрали свое оружие и отыскали тропинку. Прежнее веселье, которое заставляло их двигаться по бурлящей воде, теперь исчезло. Тропинка все еще виляла вслед за движением воды, когда они приспособили свои ноги к суше и отправились на серьезное дело в чужеродный каменный улей, который маячил перед ними.

Старый отец Лютхен сидел, мрачно глядя на модель автоматона Адама, которого братья Вальдемар изготовили, чтобы заменить городскую гильотину. Он дотронулся до маленькой модели хитроумного соединения деревянных створок, приводивших в действие ужасный топор. Они сделали Адама под его влиянием, точно так же, как он заставил их спроектировать и изготовить окно в соборе. Раньше он вдохновил и убедил их заняться более возвышенной работой в часовне Пустынных Отцов. А теперь все изменилось, их путь свернул к коррупции и богохульству. Это правда, что именно он привлек их внимание и мысли к пожеланиям Гильдии лесопромышленников и городских властей. Но он ожидал, что они, возможно, придумают и создадут инструмент сострадания и спокойствия, который поможет и смягчит непрекращающееся жестокое действие муниципальной гильотины. Он и представить себе не мог, что они создадут такое устройство. Машина, которая была страшнее самого механического топора. Чудовищный автоматон, который они изобрели, был оскорблением библейских преданий — он продлевал страдания осужденного преступника и привлекал еще большие толпы людей поглазеть на это отвратительное действо. Он не испытывал чувства вины; он отказался от этой насмешки над эмоциями много лет назад. Именно из-за этого его роль, его манипулирование, стало настолько деформированным. Это была работа подсознания, которое, как он думал, он держал под контролем. После казни Измаила Уильямса он умыл руки от всего, что имело отношение к машине Адам, и отрицал, что когда-либо говорил о ее концепции, конструкции и функционировании.

Это изгнало его из общества братьев задолго до того, как мерзость была впервые применена на практике. Он больше не чувствовал себя с ними комфортно. Последний вечер, когда он принес свои поющие бокалы в их мастерскую, обернулся катастрофой. Конечно, они позволили ему играть, но уже через несколько минут его мокрый палец не мог уследить за намеками минорных нот, за интонациями сомнения и паузы, которые проскальзывали под его ясной твердостью. Он увидел, как дрогнул рот у более молодого из братьев, и понял, что стал для них посмешищем. Интимный, звучный язык, которым они обменивались в прошлом, был отброшен в сторону, от него ничего не осталось, и он прекратил свои регулярные визиты. С тех пор он видел их только в церкви, где они держались отчужденно, безразлично и смущенно.

Потом появился ящик. Братья принесли это к его двери.

— Отец Лютхен, мы сделали это для вас.

Они сняли упаковку и крепежные болты и отложили деревянный корпус в сторону. Братья открыли изогнутый колпак, защищавший ряд стеклянных бокалов, которые уменьшались в размерах по мере того, как они продвигались по длине шпинделя, на который были нанизаны.

Бокалы стояли над изогнутым свинцовым желобом, который Эрнст, старший брат, наполнил водой. Каждый изогнутый бокал соприкасался с жидкостью. Шпиндель был соединен снизу с педальным механизмом, так что движение ноги игрока заставляло чаши вращаться в воде и позволяло обеим рукам игрока прикасаться к смазанному вибрирующему стеклу. Они отошли в сторону, чтобы Лютхен мог увидеть их прекрасную работу. Старик просто взглянул на это и понял, что это инструмент изоляции. Соло отделения. Он поблагодарил их и был удивлен, что они не ушли.

— Вы сыграете на ней? — спросил Вальтер, младший брат.

Лютхен был сбит с толку.

— Мы надеемся, что вы сыграете ее с нами и создадите контрапункт.

Старик был поражен; инструмент стал искусно созданным мостом, способом вернуться в компанию, по которой он так тосковал. Единственная интеллигентная компания в Эссенвальде, с которой он мог справиться. Этот подарок был настоящим оркестром по сравнению с простыми настроенными бокалами, которые он им подарил, и ему не терпелось услышать, как инструмент запоет в их компании. И это также означало, что он был ближе к тому, чтобы посвятить их в эзотерические тайны звуковой молитвы и в ту дверь, которую она открывала в суть многих различных религиозных верований.

Совместная игра могла бы уравновесить извращенное качество их последнего изобретения и восстановить его руководство в будущей, более духовной работе.

Мумт’р и Блинк бывали здесь и раньше, но не в одно и то же время, не вместе. Они черпали силу в обществе друг друга и старались не показывать окружающему миру и друг другу свой страх. Потому что оба они подвергались насилию и жестокому обращению в этом ненавистном месте. Мумт’р чудом избежал рабства и при этом был жестоко избит. Но что еще хуже, он был заключен в подземелье на много дней. Темная яма была обширным подвалом одного из зернохранилищ в месте под названием Скил. В месте, где, по слухам, жила их жертва. Тот, кто был демоном, скрывавшимся в одеянии белого человека. Подвал был пристанищем кочевников-пастухов, которые часто проходили через этот квартал города. После своего побега оттуда Мумт’р больше никогда не ночевал в зданиях. Даже в самых простых хижинах на берегу всеочищающего моря. Он больше никогда не проснется в четырех стенах.

История Блинка была менее травмирующей, но не менее неприятной. Судьба сделала его единственным свидетелем возвращения Француза и Сейль Кора из их катастрофического путешествия в Ворр. Глубоко внутри леса лимбоя приняли Сейль Кора за кого-то другого и напустили на него Орм: опустошение души, которого не переживало ни одно другое существо. Блинк видел, как мертвец двигался, уползая обратно в лес и в свою истинную сущность. Блинк был совсем маленьким, когда старшие братья забрали его в Эссенвальд; там они всего через несколько дней подхватили какую-то инфекционную болезнь, что сделало их непригодными для работы, которой они так жаждали. Блинку пришлось взять на себя задачу найти деньги, чтобы прокормить их. Этого он добился, подметая и перенося вещи по конторе лесопилки. Он взялся за работу, не зная ни слова на языке, на котором, казалось, говорили все. Его братья спали на краю буша, где проходили железные дороги. Он покупал и крал нехитрые припасы, чтобы поддерживать в них жизнь, но у него не было денег, чтобы заплатить целителю или заклинателю, который мог бы изгнать демонов, грызших их стонущие внутренности. Он делал все, что мог, и испытывал некоторую гордость за то, что, подобно воину, контролирует ситуацию. Он держал голову опущенной и отводил глаза, лишь изредка получая подзатыльники от надзирателей, которые управляли станцией. Все было хорошо, пока не прибыл поезд. Прошло пять дней, прежде чем он услышал, как кто-то окликает его с края Ворра. Другие рабочие смеялись над ним, когда он выглядел таким испуганным. Они указывали на рельсы и изображали рожки на своих головах. Один из них подпрыгнул и громко зашипел. Блинк попытался не обращать на них внимания. Но когда он решил, что его никто не видит, он дотронулся до черной металлической полосы. Она была живой. Он отдернул пальцы от ее дрожащей поверхности и огляделся. Когда визжащее, шипящее чудовище вошло на станцию, он замер, короткие волосы на его юной голове встали дыбом, горячая моча потекла по его грязной ноге, оставляя чистый след на своем пути. Один из издевавшихся над ним мужчин запустил в него консервной банкой, чтобы развеять охвативший его ужас. Внезапно повсюду появились дюжины людей, ведомых белыми ревущими Людьми Без Вещества. Огромный черный фургон остановился, словно чудовищная тень, окутанная клубами дыма и пара, которые с шипением вырывались из его массивного горячего нутра. Больше никто не обратил на это никакого внимания; все были слишком заняты бесконечной чередой платформ, которые тянулись за ним, каждая из которых была нагружена массивными стволами и ветвями деревьев. Блинк пошел вдоль шумной линии из дерева и металла, которая лязгала и содрогалась, когда люди атаковали похожие-на-морских-змей цепи, удерживавшие все это вместе. Десятью платформами ниже, вагоны для рабов были открыты, и моргающие пассажиры высыпали в хаос платформы. Он подошел к ним, чтобы получше рассмотреть, его забытая метла болталась в руке, а тело двигалось как загипнотизированное. Приблизившись, он остановился. Его непонимание достигло нового уровня невозможности. У стоявших перед ним людей, если это были люди, не было души. Они потеряли свет, который должен был гореть в их глазах, и ни к чему не были привязаны. И снова страх и любопытство стали движущей силой, и он протянул руку, чтобы дотронуться до одного из них. Он видел многих живых и мертвых и знал, что это разные вещи. Все его чувства говорили об этом. Он еще не чувствовал их запаха. Дым, жирное железо и окровавленные деревья заполонили воздух во всех направлениях. Поэтому он потянулся вперед, чтобы прикоснуться к одному из них.

— Прочь с дороги, мать твою, — рявкнул голос ему в ухо, как раз перед тем, как его голова заболела от удара медным концом хлыста, который надсмотрщик держал в своем крепком розовом кулаке. — Пошевеливайтесь! — крикнул он шеренге бездушных.

Все повиновались, что было неудивительно, потому что это был зверь другой породы. Самый белый из белых людей, которых он когда-нибудь видел, свирепый и рыжеволосый; его звали Маклиш. Все благоразумно отскочили в сторону, когда он указал на них кнутом и начал выкрикивать команды. Блинк с трудом поднялся на ноги, преодолевая сильное замешательство из-за незначительной раны в голову, и, спотыкаясь, отошел в сторону от бурлящей деятельности, которая происходила вокруг него. Над платформами были подняты краны, и машины начали разгружать деревья. Он оглянулся и увидел, что его тонкая дешевая метла сломалась под сапогами и крепкими босыми ногами рабочих. Он пошел прочь от оживленных мест, дальше по поезду, к незанятым платформам, которые находились за пределами внимания станции. Поезд был таким длинным, что он почти не слышал всех голосов, которые раздавались вокруг работы кранов. Он медленно переходил от одного вагона к другому, разинув рот, любуясь гигантскими стволами и чувственно извивающимся плющом, каждый из которых казался более впечатляющим, чем предыдущий. Ему показалось, что теперь он видит конец поезда, и он напряг зрение, вглядываясь в утреннюю дымку, в которой еще оставалось немного дыма пепла. Затем что-то шевельнулось. Что-то, что он принял за дерево. Оно снова зашевелилось и превратилось в маленького человека, сидящего прямо и держащегося за сучковатую и покрытую пятнами ветку. Блинк не испугался этого призрака, потому что тот выглядел более испуганным, чем он сам. Призрак подполз на четвереньках к краю платформы и скатился вниз. Это был другой вид белого человека. Гораздо меньше ростом и одет в изодранную одежду местных жителей, бесцветную и рваную. Он едва мог стоять, но, казалось, был полон решимости вернуться на станцию. Один раз он остановился на рельсах и уставился на Блинка огромными глазами, которые показывали, насколько он на самом деле потерян и сбит с толку. Он посмотрел на него, а затем повернулся и заковылял обратно к локомотиву, в процессе пару раз упав. Блинк почти улыбнулся. Он увидел белого человека, у которого было меньше, чем у него, и это было неслыханно.

Ошеломленный молодой человек оперся рукой о платформу, чтобы устоять перед таким приливом странностей. Он посмотрел на деревья и обрубленные ветки, на которых белый человек устроил себе гнездо, чтобы убедиться в своем понимании смысла мира. Его взгляд скользнул по скрюченной фигуре, на какое-то время расфокусировался, а затем вернулся к дереву, которое внезапно превратилось в человека. Мертвец был скрючен и прикован цепями, как и деревья. Его длинная грязная одежда и черная кожа были пропитаны густым застывшим соком. Блинк не убежал от такой поразительной находки. Во многих отношениях этот мертвый человек был гораздо менее страшным и ненормальным, чем все, что он видел с тех пор, как монстр задымил на станции. Он смахнул листья и лианы с лица и увидел поразительные, совершенно черные глаза. И все же он не отступил. В этом потерянном брате было что-то такое, что вызывало у него восхищение, а не страх. Он начал снимать цепь; это казалось самым естественным поступком. Ведь тело, несомненно, нужно было вернуть его народу и привести в соответствие с его предками. Сок был повсюду и затруднял процесс его отвязывания. Синяя пятнистая одежда мертвеца теперь была видна под грязью и навозом, которые теперь покрывали и руки Блинка, стягивавшие цепи. Его пальцы соскальзывали с цепи, и он скользил по платформе, когда он прикладывал рычаг и силу. В конце концов цепь была снята, и он перегнул труп через край вагона, так что голова мертвеца свесилась вниз и почти касалась рельсов. Он держал труп только за ноги, когда почувствовал, что тот выскользнул у него из рук и свободно упал вниз, под колеса. Скользящий груз вывел его из равновесия, и он соскользнул к краю платформы, которая внезапно вздрогнула. Поезд двинулся дальше по рельсам, чтобы разгрузить еще больше своего огромного драгоценного груза. Блинк быстро схватился за ограничительную планку, когда все вокруг содрогнулось и рванулось вперед. Он подтянулся к краю и посмотрел вниз, чтобы увидеть, насколько сильно колеса изувечили тело. Того нигде не было видно. Должно быть, оно лежало под вагоном и было искорежено из-за резкого движения. Он начал опасаться за свою работу и за то, что его могут избить, если застанут здесь. Ему следовало оставить все как есть, пусть кто-нибудь другой ответит за это происшествие, может быть, даже тот растрепанный белый мужчина. Он оценил движение и остановки, спрыгнул на гравий и низко пригнулся, чтобы заглянуть под поезд. Там ничего не было. Он пошел обратно по рельсам, все еще согнувшись, заглядывая под движущиеся вагоны, ожидая в любую секунду обнаружить изуродованное тело. Но его там не было. Он почесал в затылке и еще раз внимательно оглядел поезд. Дым и пар на одном конце и тень Ворра на другом. Он уже собирался идти обратно на станцию, когда заметил что-то блестящее на ободранной земле. Он снова наклонился и поднял маленькое серебряное распятие с земли, покрытой масляными пятнами. Должно быть, именно сюда упал труп. Он встал и осмотрел находку, повернув ее против солнца; именно тогда он заметил это краем глаза. Далеко от станции, у дальнего конца платформ. Что-то двигалось. Змееподобное, между поездом и живыми деревьями. Он знал, что в лесу водятся гигантские питоны. Он слышал рассказы о том, как они заживо поедают людей. Как-то раз он видел, как они двигаются у воды. Он попытался убедить себя, что это было именно то, что он видел. Всего лишь большая змея, выползшая из-под поезда и направившаяся к деревьям. Но он знал, что это не так, потому что за эти несколько секунд различил синие пятна в скользящем движении, как раз перед тем, как оно исчезло за деревьями. Затем его потряс вопрос. Был ли это тот самый оборотень, который был предсказан? Черный Человек со Многими Лицами? Неужели эти Люди без Вещества украли его из леса? Приковали цепями?

Он стоял, как вкопанный, глядя в бесконечность Ворра.

— Эй, ты! — проревел белый мужчина с огненными волосами, направляясь к нему в сопровождении вооруженного надсмотрщика.

— Эй ты, что это у тебя там? Оставайтесь на месте.

Блинк с ужасом наблюдал, как они приближаются. Кнут все еще был зажат в руке громкоголосого мужчины. Затем он сделал единственно возможное — побежал.

Его старший брат стоял на поляне на окраине города, глядя на распростертое тело своего среднего брата, который умер от ужасной городской болезни. Они похоронили его в буше, выбрались, прихрамывая, из своего неудачного приключения на земле белых людей, и начали долгий и утомительный путь домой, к целебному морю, спрятав маленькое распятие Шарлотты в самом глубоком кармане Блинка. Крест, который Француз взял с собой, чтобы подарить своему гиду-туземцу Сейль Кору.

Но все это было в прошлом, когда он был юношей; теперь он вырос, окреп и стоял наравне с крепкой фигурой Мумт'ра. Они были в Скиле и задавали вопросы об отце Лютхене. Им потребовалось меньше тридцати минут, чтобы найти внутренний двор и дверь, где, по словам местных, он жил. Они держали оружие наготове, а мешок перекинули через широкую спину Блинка. Их остановила странная жалобная музыка, доносившаяся из верхней комнаты. Это было похоже на песни русалок, о которых рассказывали более старые Морские Люди. Голоса, чистые и прекрасные, доносились из ночного моря, когда рябь от полной луны убаюкивала спящие волны. Некоторые старейшины верили, что именно здесь исчез первый Одинизуильямсов, которого увлекла в глубины чарующая песня. Как мог этот священный человек поймать песню здесь, так далеко от моря, — неужели он держал русалку взаперти в своей верхней комнате? Воины переглянулись и испугались, что имеют дело с колдуном, чья магия оказалась неожиданно могущественной. Предполагалось, что он всего лишь христианский шаман, который также практиковал в темных мирах, а не повелитель океанов и мастер приманок. Они немного пошептались и приняли храброе решение; они обнажили свои короткие копья и бросились вверх по узкой лестнице, со всей силы ударив ногой в хлипкую дверь. Двое бывших монахов и старый священник сидели рядом, держа в ошеломленных руках пустые стаканы. Какой бы дух они ни вызвали, он был ловким и проворным, потому что вырвался из прозрачных горшков, которые теперь безмолвно висели в руках их обездвиженных пленников или вращались в корыте с водой. Позади них стоял деревянный человек, наполовину покрытый медными полосами, с длинной золотой трубой в руках. Блинк метнул в него копье, а Мумт’р закричал на монахов. Фигура упала навзничь, и люди отпрянули. Всю неделю они работали над механическим трубачом; заказ был небольшой, но сложный — трубач должен был работать с точностью часового механизма. Он должен был жить на серебряном мосту и избавлять от ужаса живого музыканта, которому приходилось каждый месяц трубить на луну.

Двух более младших связали, старшего вывели из дома на поводке с акульими зубами, который дала им Тайк. Если бы он вздумал сбежать, поводок бы натянулся, и три слоя острых, как бритва, зубов вонзились бы в тонкую шею Лютхена, которая уже кровоточила после первой легкой демонстрации. Они вышли из Скила так, что их никто не заметил. Они пошли по мало кому известной тропинке и вскоре добрались до высоких камышей, где была спрятана их лодка. Связанный старик сидел между ними, его руки были крепко привязаны к костлявым лодыжкам и среднему сиденью каноэ. В рот ему засунули сушеную сосновую шишку и завязали так, чтобы он мог дышать, но не произносил заклинаний во время путешествия. Они шли по дну, толкая впереди каноэ со своим трофеем, пока не зашли в воду по пояс, затем забрались на борт и поплыли по быстрому течению, которое стремилось к побережью.

Два дня спустя Мумт’р и Блинк пригребли в воды Морских Людей, отец Лютхен был привязан между ними.

— Это он? — ахнула Тайк, глядя на растрепанного старика, сидящего на мокром песке, на его тощей шее снова висел поводок. — Он еще хуже, чем предыдущий. — Она обращалась к Юуптарно, который ничего не сказал. — Спроси его, тот ли это священник, который велел другому не приводить сюда священное дитя, а вместо этого привести ее к нему.

Юуптарно потребовалось немало времени, чтобы придумать, как выразить это бледными словами Людей Без Вещества. Когда он это сделал, Лютхен внезапно обратил вышел из прострации и стал отрицать, что ему что-либо известно об обвинении. Это было объяснено Тайк.

— Он лжет? — спросила она переводчика.

— Да, — ответил он.

— Тогда побей его, — сказала она.

Юуптарно вышел из зоны прибоя в деревню, выбрал палку подходящего веса и принес ее обратно на берег.

Лютхен подумал, что это посох, который помогает ему стоять или ходить, и уже собрался улыбнуться, когда молодой человек взмахнул палкой и сильно ударил его по спине и шее. Палка сломалась, и Юуптарно вернулся, чтобы найти другую, покрепче.

После долгих стонов Лютхен выбрался из углубления, которое он оставил на песке, и начал молить о пощаде.

— Спроси его еще раз, — сказала Тайк вернувшемуся Юуптарно, который нес палку вдвое толще предыдущей. Он остановился и попытался вспомнить последовательность странно звучащих слов. После того, как он произнес их, Лютхен начал размахивать руками в воздухе, бормоча о невинности и милосердии.

— Он отвечает? — спросила она, и Юуптарно покачал головой; затем она кивнула.

На этот раз палка попала ему в основание позвоночника, как раз над почками, и старый священник упал лицом в неглубокий след на песке, который теплое ласковое море почти любовно стерло.

Лютхен, наконец, понял вопрос, который скрывался за ударами, которые то приводили его в сознание, то заставлявших его терять. Да, он говорил все это, и нет, он не знает, где находится ребенок. Затем его протащили через деревню к двери хижины Одногоизуильямсов, где его заставили еще раз пропеть все свои преступления, объяснить все свои слабости и всю свою ложь, даже не осмеливаясь поднять глаза. Голос в хижине объяснил ему его новую роль в жизни. Он должен отправиться на поиски ребенка и защищать ее во время путешествия по Ворру. Ошибок быть не должно. Он поблагодарил своего нового хозяина и был уведен, заметив священного Уильямса только тогда, когда проходил мимо двери. Должно быть, его старый Бог или кто-то из его новых богов был с ним тогда, потому что его вырвало только за пределами святого места, и его больше не били.

Вассидрус обнаружил, что не может думать о будущем — в его мозгу не было ничего, что могло бы размышлять. Ничего, что могло бы воображать. Все, что происходило с ним сейчас, было неожиданным или вызывало шок. У него были только воспоминания, и они были постоянными и жалили, как порез от бумаги. Поэтому, когда Киппа без предупреждения вошел в хижину, поднял его, как потрепанное знамя, и понес в центр деревни, только прошлое помогало ему оставаться в здравом уме. Шест, частью которого он был, доходил чуть ли не до его прыгающей ноги, и Киппа воткнул шест в щель в земле. Тряский шок грыз все его швы и стежки, когда он впервые встал прямо, его согнутая нога извивалась и трепыхалась вокруг шеста, как свернутый вымпел, пытаясь найти себе применение и смысл. Он напрягся, пытаясь нащупать границы своей слабости, и почувствовал их тонкость, но не распался на части.

Барабанный бой возвестил о прибытии священного на похожей на катафалк платформе, которую несли шесть человек в простых желтых одеждах. Священный был привязан к сиденью такой же желтой тканью. Она крепко держала его и позволяла его рукам двигаться с большой выразительной свободой, как будто он дарил толпе вокруг себя драгоценные и щедрые подарки. Обвисшая, напоминавшая свернутый в комок носок опухоль, в которой находился мозг, была украшена тиарой из ракушек, которые блестели в утреннем свете. Остальная часть усеченного существа была обнажена. Вассидрус увидел, что у него нет гениталий, и оптимистично посмотрел на свое собственное тело, впервые увидев его. У него тоже ничего не было. Обе части того, что когда-то являлось человеком, были бесполыми. Он хотел бы поразмыслить над тем, почему, но извилины, которые отвечали на вопросы, таились в другой половине, под желтой тряпкой и короной из ракушек. Поэтому он вспомнил жестокую черную ведьму, которая убила его, и изо всех сил сжал свой мозг, чтобы выдавить план мести из его узких стенок, желая представить, как его руки сжимают ее жирную пухлую глотку. Но у него не было рук, и напряжение только усугубляло ситуацию. Это толкало его усилия назад, как по скользкому склону. В настоящем не было опоры, и он неудержимо погружался в воспоминания о своей утраченной непоколебимой силе, где все, кто оказывался под ее воздействием, хныкали, когда их крушили. Он пытался закрепиться на неприступных утесах и каменистых краях этих воспоминаний, чтобы не ускользнуть от настоящего и будущих конфликтов. Но инерция притяжения и скользкость склонов не давали надежды на то, чтобы за них ухватиться, не говоря уже о том, чтобы преодолеть. Он снова соскользнул в воспоминания о том, кем он был, и в этом заключалась гениальность мягкого парадокса в жестокости его наказания.

В гротескной процессии появилось новое лицо. Еще один белый человек, стоявший в конце, уставился на него, не веря своим глазам. Священный поднял свои поврежденные руки, подзывая белого человека поближе. Вассидрус увидел руку и вспомнил, как в ней взорвался огромный пистолет; это был последний раз, когда у него было полностью работоспособное тело. Он попал в засаду и потерпел поражение. Его оставшиеся пальцы теперь указывали на него и были прикреплены к изуродованному фрагменту, которому, по-видимому, здесь поклонялись. Затем пальцы сильно ткнули старого священника в почки, и тот, спотыкаясь, пошел вперед. Отец Лютхен повидал много чудес и ужасов во время своего паломничества к пониманию механизмов, которые говорили о разнообразии Божьих замыслов. Он видел пародии и пытки, изобретательность и великолепие, и он пытался овладеть некоторыми из их методов существования, но ничто не подготовило его к тому, что он увидел сейчас. То, что должно было быть мертвым. То, что противоречило правилам самой жизни. Клочья плоти с живыми глазами, которые должны были умереть из-за заражения крови, шока и инфекции или из-за полного отсутствия внутренних органов. Четвертинка человека, пришитая к столбу, смотрела на него с одинаковым отвращением, с презрением к его жизни и с омерзением. Маленький комочек человеческого тела снова толкнул его в ребра, и Лютхен заговорил. Вассидрус понял часть значения его слов. Искаженный немецкий и французский зазвучали где-то в его памяти.

— Я здесь для того, чтобы поговорить с тобой, поговорить на твоем языке. Я также должен быть твоим опекуном.

Хранилище слов подбирало разные слова, и говорящий примерял их, прежде чем окончательно определиться. Холодные серые глаза белого человека скользнули в сторону жестикулирующего свертка и его одетого в желтое окружения. Пальцы указали на него.

— Кроме того, мы будем путешествовать вместе. Я должен доставить тебя в Ворр, судьба ждет тебя там.