Он был раскрасневшимся и взволнованным и не подозревал о своем опоздании. Сирена ждала его снаружи, думая, что, возможно, это была ее ошибка. Когда она увидела его, то поняла, что это не так.

На нем была точно такая же одежда, как и вчера, только теперь более мятая, как будто он в ней спал. Кроме того, он не побрился, и от него сильно пахло сигаретами Абдулла, которые он постоянно курил.

— Очень хорошо, моя дорогая, ты готова, мы можем продолжать? — Его голос стал более напряженным и резонировал, как у чрезмерно настроенного струнного инструмента: струна вот-вот лопнет, дерево вот-вот прогнется.

— Я думаю, тебе лучше сначала присесть и выпить воды, — сказала она. — Ты, кажется, немного устал от прогулки.

— Устал, да, немного. От прогулки, да.

Они посидели немного, и он успокоился, его тремор сменился непрерывной испариной. Она спросила себя, мудро ли заниматься «магией», пока он в таком состоянии. Выкурив три сигареты, он объявил, что пора начинать.

— О слепоте, так? — неуверенно спросил он.

— Да.

Она провела его в тишину своей спальни-гостиной, и он усадил ее в шезлонг, в положении полулежа, лицом к ярко освещенному окну. Он придвинул к ней стул из гнутого дерева.

Как только он начал ритмично внушать ей, что она устала, они оба расслабились. Он проговорил меньше минуты, и она тяжело опустилась на шезлонг, глубоко заснув. Он был поражен. Было очевидно, что внушения и приготовления, сделанные во время их предыдущего сеанса, все еще внутри и активны. Они пережили все эти годы. Прекрасная женщина выросла из того, что было заложено в чудесном ребенке. Он мягко заговорил с ней, чтобы подтвердить глубину и насыщенность ее состояния. Затем он наклонился вперед и с силой прошептал:

— Сирена, я хочу, чтобы ты рассказала о слепоте.

Едва слова слетели с его губ, как она ответила, словно целую вечность ждала, когда ее спросят.

— Это похоже на то, как сейчас, когда внутри все уравновешено. Глубина и цвет всего остаются внутри, где им и положено быть. Снаружи, по другую сторону моих глаз, это только описано, грубо смоделировано в слишком большом материале. — Ее голос и манера говорить колебались между девичьими и женскими. Ее слова очаровали его. — Слепота всегда означала, что раньше это было моим. Теперь оно всеобщее и его пачкают другие, которые ничего к нему не добавляют. Большинство даже не подозревает о его существовании.

— Ты хочешь сказать, что раньше было лучше? — осторожно спросил он.

— Да. Сейчас я вижу слишком много. Люди также хотят, чтобы я заглянула внутрь них со светом, в котором они бы купались и которым дышали бы каждый день. Раньше я предпочитала впускать людей в себя и потом чувствовать их внутри, теперь же выбора нет — мои глаза пусты от всего, что я принимаю.

На некоторое время воцарилась гробовое молчание.

— Сирена, ты говоришь о своих глазах или о своем сердце?

— Я не знаю, одно может быть другим. Они оба — насосы.

Марэ возбудился от ее ответов.

— Сирена, возможно, тебе стоит их разделить.

— Как?

— Ты должна выпустить боль наружу, чтобы увидеть ее яснее.

— Я хочу вернуться во внутренний свет, там не было боли.

— Но тогда ты была ребенком, и боль, о которой ты говоришь, приходит ко всем нам, когда мы растем и идем навстречу смерти. Она происходит от самой жизни.

Ее лицо дрогнуло и изменилось, когда она услышала его слова.

— Сирена, боль, которую ты испытываешь, не имеет ничего общего со зрением, это признак самой человечности.

— Я хочу, чтобы оно исцелилось.

— Что, дитя мое?

— Мое зрение. Я хочу, чтобы ты избавился от него, как от забывчивости в ногах той леди.

Удар от ее слов ошеломил его, и тень морфия захотела забрать его домой. Он подобрал слова и начал заканчивать сеанс.

— Сирена, я никогда не смогу этого сделать, это был бы грех.

— Грех. — Она обдумывала это слово, как камешек в ее сжатых губах. Он как раз собирался вывести ее из сеанса, когда она заговорила. — Прошлой ночью я снова видела дерево.

— Дерево?

— То самое, которое ты помешал мне увидеть раньше.

Марэ понятия не имел, о чем она говорит.

— Ты не хотел, чтобы я увидела невидимость, ты заставил ее исчезнуть.

Должно быть, это было что-то из их первой встречи много лет назад. Но за прошедшее время он успел забыть детали.

— Прошлой ночью, — и тут она открыла тревожные глаза, — мы оба были там, у дерева. Закрой глаза, и ты тоже это увидишь.

Марэ нечего было сказать.

— Закрой глаза и присоединяйся ко мне. Иди сюда.

Его губы стали резиновыми и тяжелыми, как и веки.

— Дерево ждет. Ты видишь его черным на фоне яркого неба?

И он увидел, прикрыв глаза. В глубине его глаз дерево из вен стояло гордое и вызывающее в негативе.

— Иди сюда.

Он был рядом с ней в высоких ослепительных полях. Под деревом, в ветвях которого что-то пряталось.

— А теперь спроси еще раз, — сказала она.

Любой, кто проходил бы мимо ее комнаты, ничего бы не услышал в течение следующих нескольких часов. Увидел бы странно сочетающуюся пару, просто сидящую, как будто в молитве или медитации. Поскольку теперь они разговаривали только внутри своих голов, Марэ вошел внутрь и присоединился к ее похожему на транс состоянию, и бастион гипнотизера и пациента был разрушен. Оба двигались по ленте Мебиуса измененного внушения, магнитной ленте, бегущей по канавкам их сознания, посылая вопросы за ответами, вопросы за ответами на вопросы, разум отражал разум через пустые грани вращающихся зеркал. Именно там, в глубине души, проглянуло ее будущее, и цель воображения стала простой и фундаментальной, как молоток или чаша. Он почти смог ухватить ее, но морфий разрушил его хватку, разгладил засасывающие линии идентичности на его пальцах, так что ничто больше не удерживалось, все вещи бесполезно выпадали из хватки наблюдения, которая определяла его жизнь. Он начал понимать, кто скрывается на дереве, и понял, что для сохранения ее рассудка он должен ослепнуть. Он открыл глаза, и его глаза открыли его. Он почувствовал себя в комнату, в которой проснулся. Он вздрогнул и издал невольный звук. Должно быть, он задремал на секунду или две. Он постарел. Ему нужно было снова обратиться к игле.

— Дерево, — сказала она.

— Да, — еле слышно ответил он.

— Прошлой ночью мы сидели под ним, и ты окружил меня нимбом из золотистых живых насекомых. Они пели своими маленькими твердыми крылышками, и заставили петь мою голову. Ты сказал, что сделал это, чтобы обратить меня вспять, а теперь говоришь, что это грех.

Беспокойство терзало покрытые коркой клетки оскорбленной памяти. На их последнем сеансе что-то пошло не так. Что-то не на месте.

— Что ж, я не буду его снимать, я могу чувствовать и слышать его прямо сейчас.

— Сирена, я досчитаю до семи, и тогда ты проснешься отдохнувшей и без печали, которую ты принесла сюда сегодня. Один.

— Это похоже на прялку из сказок…

— Два.

— Веретено вращается очень быстро…

— Три.

— Катушка высасывает свет из клубка в моей голове…

— Четыре.

— Летун тянет меня прочь из сейчас…

— Пять.

— Отверстие засасывает меня…

— Шесть.

— Мать всех молотящих…

— Семь, сними его и проснись.

Она поднесла руки к голове, и он мгновенно вспомнил тот странный жест, который она делала раньше. Затем она откинулась на спинку шезлонга, ее глаза закатились, а тело содрогнулось в коротких спазмах оргазма, и она издала небрежный чувственный стон. Марэ поднял одно из свободных простыней и накрыл им ее дергающееся тело. Она повернулась на бок, демонстрируя плавный изгиб бедер. Она не подозревала о его присутствии, когда он отвернулся, чтобы вытереть мокрый лоб, и своей нежной эрекцией напугал господство морфия. Постепенно она пришла в себя и снова стала обитательницей того же мира, что и он. Через некоторое время она села и увидела его.

— Что случилось? — мечтательно спросила она, и улыбка тронула ее губы. Глубокое жаркое пространство позади них было насмешливым в своей притворной скромности.

— Ты рассказала мне о своих проблемах и сказала, что видеть — нелегко для тебя, — произнес он отстраненно, словно по телефону.

— О, — сказала она, вставая и разглаживая складки на юбке.

— И прошлой ночью тебе приснился нимб.

Она поправила пряди волос, выбившиеся из-под ее скульптурного каре.

— В самом деле? Я такого не помню.

— Нимб из насекомых.

— Как неприятно, — сказала она. — Это больше похоже на один из твоих снов, чем на мой.

Теперь настала ее очередь плеснуть немного уксуса.

Подобный трансу сеанс не помог, как они оба предполагали. Напротив, он воздвиг между ними колючую изгородь. Слишком многое было обнажено, слишком много дорог увидено, и все их благоприятные возможности были доступны только в потерянном времени. В течение следующих нескольких дней их встречи стали неловкими, его время и сосредоточенность стали неустойчивыми, ее разочарование и нужда заставляли ее спотыкаться. Советы, которые она получала, не могли заменить любовь, которой она так отчаянно жаждала, и его привязанность к морфию постепенно вытесняла физический мир, желания которого он редко замечал.

Он приложил все усилия, чтобы проводить ее до посадочной полосы. Они снова договорились поддерживать связь, часто писать друг другу и вскоре запланировать еще один визит. Ни один из них не поверил в это и скрепил ложь целомудренным и неловким поцелуем, в то время как пропеллеры самолета вызвали нетерпеливый порыв ветра, который трепал ее опущенную шляпу.

Он стоял в тени, прикрыв глаза рукой, думая только о своей следующей дозе, пока самолет взмывал в совершенное небо, и она крепко зажмурила веки, борясь с соленой от слез неудачей.