В Лондон зима пришла с излишней мстительностью. Сибирский мороз ворвался на улицы Уайтчепела, где люди прятались от пронизывающего и безжалостного холода.

Снег выпал поверх спрессованных слоев твердого льда, которые ветер отполировал до черноты на каждой улице. Единственным движением в густом сером небе был дым, поднимавшийся из труб дымоходов. На улицах не было никого в здравом уме. Гектор Шуман наблюдал за происходящим из своего гнезда на четвертом этаже.

Он был неспокоен и нуждался в смене обстановки. Он уже несколько дней никуда не выходил. Парни Солли приносили ему еду и питье, в том числе и потрясающую бутылку бренди, которую, как он знал, нельзя было приобрести легально. Ну, по крайней мере, в этой части города. Слава Богу, жестокий главарь этой шайки мелких преступников, похоже, питал к нему слабость! Без помощи Солли его бы избили и отправили обратно в Германию, а то и чего похуже. Гектор никогда не встречал еврея, похожего на эту пантеру в облике человека, и в нем начала зарождаться странная отцовская привязанность. У него было все, что ему было нужно, и все же очень опасная разновидность лондонской клаустрофобии делала его раздражающе-беспокойным. Он знал, что выходить на улицу опасно и что твердые скользкие булыжники мостовой могут повредить его хрупким старым костям, но это не имело значения. Ему нужно было пройтись, подумать. Была еще только середина дня, когда солнце начало тускнеть; он разжег свой неизменный камин и нашел оправдание желанию выйти: за последние несколько дней пепел вырос в холмик. Он сгреб его в пустую корзину и поставил ее у двери, пока торопливо натягивал пальто, шарф, перчатки и шляпу.

Лестница снаружи была частично открыта для стихии; на каждой лестничной площадке была веранда с металлическим ограждением, которая стоически выдерживала пронизывающие ветры, как нос ледокола. Как только он открыл дверь, холод сморщил волоски на носу и защипал заслезившиеся глаза. Это ошибка, подумал он, осторожно пробуя первую каменную ступеньку, вцепившись в металлические перила с мужеством альпиниста, взбирающегося на Эйгер.[10] На ступеньках чудесным образом не было льда, и он стал осторожно спускаться вниз. На втором повороте он увидел тень на красной полированной ступеньке своей соседки снизу: его сторожевая собака, неукротимая миссис Фишберн. Она была там, ее дверь была приоткрыта, а нос, или ухо, или то и другое вместе прижаты к щели, ожидая его появления. Бывали времена, когда он находил ее бдительность успокаивающей. Осознание того, что она слышала каждый его шаг, давало ему неприятную, но необходимую уверенность в своей слабости, которая, как это ни парадоксально, с каждым месяцем казалась все меньше и меньше. Но сегодняшний день был не из таких. Он хотел поскорее пройти мимо, чтобы оказаться лицом к лицу с пугающей улицей, прежде чем его решимость иссякнет и уютное гнездо позовет его обратно, вверх по серым угловатым камням.

— Профессор, — прошептала она, когда он достиг ее лестничной площадки. — Профессор, иди сюда.

Он последовал ее команде и подошел к щели в двери. Ее когтистая рука в перчатке метнулась вперед, схватила его за лацкан и быстро втянула в щель. К его ужасу, на ней была ночная рубашка, которую, к счастью, дополняли поношенное мужское пальто, несколько пар толстых шерстяных носков и что-то похожее на чехол для чайника с клетчатыми ушками, натянутыми на металлические бигуди ее курчавой головы. В другой руке у нее горела сигарета.

— Быстрее, быстрее, заходи, — сказала она, закрывая за ним дверь. Она потащила его вглубь квартиры и остановилась посреди своей «гостиной».

— Послушай, — потребовала она.

Кого или что, он не был уверен. Но он принял необходимую позу внимания, чтобы успокоить старую каргу. После нескольких мгновений безмолвного напряжения он посмотрел на нее, пытаясь найти хоть какой-то намек на то, что он должен был услышать. Она заметила этот взгляд и ответила.

— У меня неприятности внизу, — прошептала она, ее злобный взгляд метнулся вниз, затем снова поднялся, чтобы найти его осознание.

Понимание английского языка Гектором значительно улучшилось. Теперь ему был доступен даже кокни, смешанный с густыми липкими слоями идиша. Но лучше всего он теперь понимал недосказанность, которая склеивала воедино всю лондонскую речь. Именно Бетти Фишберн и Солли Даймонд давали ему мастер-классы по этому тайному искусству. Вынужденные беседы с первой часто касались здоровья и болезней, поскольку она была своего рода экспертом по недомоганиям и «неприятностям», особенно женской части человечества. Так что теперь, когда ее взгляд снова метнулся вниз, он испугался раскрытия «неприятностей внизу», которые, как он знал, вот-вот начнутся.

— Да, — слабо произнес он сквозь шарф, в который отступил, как черепаха в панцирь.

— Это началось прошлой ночью и продолжается прямо сейчас, — прошептала она, все еще держа его за руку. — Иногда можно почувствовать, как это вибрирует.

Он сунул руку под шарф, зная, что последует дальше, его руку потянуло к «неприятностям». Это было невыносимо, и он почувствовал тошноту, как человек, висящий над пропастью на конце тонкого каната. К его ужасу, она опустилась на пол на четвереньки, увлекая его за собой.

— ’десь вам будет лучше слышно, — прошептала она, выдыхая сигаретный дым.

— Миссис Фишберн, пожалуйста, я не думаю, что…

— Слушай, — сказала она и приложила ухо к полу. Она отодвинула потертый ковер подальше, чтобы он тоже мог прислушаться к скрипу половиц.

Обрадованный тем, что предметом его вынужденного внимания стала не проблемная нижняя часть стареющего тела миссис Фишберн, а квартира внизу, он с некоторым удовольствием взялся за новую задачу и, после того как устроился поудобнее и навострил уши, действительно услышал доносящийся снизу звук. Комнаты на втором этаже пустовали много лет. Только злобные и неопределенные слухи ходили об их якобы пустых внутренностях. Но теперь там, внизу, что-то двигалось: что-то вроде резонирующего глухого стука, нерегулярного и непредсказуемого, как будто кто-то двигался в темноте и натыкался на предметы. Другой звук был более странным. Идентифицировать его было невозможно.

— Вот, слышишь? — прошептала она.

— Да. — Он кивнул, затем нашел описание, которое ему было так нужно. — Это похоже на хлопанье крыльев механической птицы.

— Что? — наполовину прошептала, наполовину прокричала миссис Фишберн.

Острый, добросовестный, животный ум, которым она обладала, не был склонен к разнообразным заключениям, и ей не хватало воображения, если не считать ее собственных мучительных внутренних движений. Сейчас было не время интересоваться чудесами автоматики, поэтому он упростил задачу.

— Похоже на часовой механизм, — сказал он.

Она сильнее прижала голову к полу, а затем кивнула в знак согласия, стрельнула в него глазами и ткнула его в ребра костлявым пальцем. Затем звук прекратился.

Они провели так еще минут десять, пока оба не начали стонать от боли в распростертых телах. Больше не было слышно ни звука, и они встали и пошли на кухню за горячим бодрящим чаем; она тут же закурила еще одну сигарету.

— Что там происходит? За все время, что я живу ’десь, там никогда никого не было, — пробормотала она над горячей чашкой, пар и дым весело смешивались, добавляя возбуждение на ее бледное, ничего не выражающее лицо.

— Я не знаю, может быть, просто новые жильцы?

Она посмотрела на него с полным презрением. «Там никто никогда не будет жить», — сказала она.

В ее словах было столько сочувствия, что он не осмелился больше спрашивать. Но это не помешало ей прошептать. «Говорят, что там жил Джек Потрошитель! — Она шумно отхлебнула из чашки. — Или это могла быть одна из его жертв».

С годами истории часто выворачиваются наизнанку, так что правда и фантазия примеряют одежду друг друга. И прохожие видят только заблуждения. Казалось, никто не знал или не обращал внимания на то, что этими комнатами пользовался знаменитый фотограф Эдвард Мейбридж[11], не говоря уже о том, что он был изнасилован африканкой, которая забрала его семя и фотоаппараты и увезла их обратно на темный континент. Никогда не станет известно, сочла бы миссис Фишберн это хуже или лучше, чем убийства в Уайтчепеле.

Гектор слегка кивнул.

— Это было чей-то ужасное, — сказала она, прежде чем перейти к беззвучному бормотанию и тихому недовольству. Так они просто посидели некоторое время на ее крошечной кухне, держа в руках пустые чашки, пока она внезапно не поставила свою на звякнувшее блюдце. — Мы должны пойти посмотреть.

Ему и в голову не приходило, что она может зайти так далеко, поэтому, когда они спускались по холодной лестнице, у него появились серьезные опасения.

— Может, подождем до утра? — с надеждой спросил он.

Она стояла у него за спиной, одной рукой держась за железные перила, другой сжимая железную кочергу. Их дыхание с энтузиазмом разносилось в морозном воздухе.

— Не, мы должны сделать это счас. Я не сомкну глаз, пока не узнаю.

Они завернули за угол лестничного пролета и увидели под собой дверь. Он снова посмотрел на нее, ожидая увидеть признаки сомнения, но увидел только стальную решимость. Это было впечатляющее зрелище, и он знал, что большинство бы убежало, не дожидаясь ее атаки. Даже некоторые из людей Солли содрогнулись бы и убежали от видения, которое ползло за ним по темнеющей лестнице. К тому времени, когда они добрались до двери, она была готова ко всему, к любому врагу.

Дверь была крепко закрыта. Она кивнула, и он попытался открыть ее, но три внутренних замка держали ей запертой. Она оттолкнула его в сторону и громко постучала по густо покрашенному дереву своей крепкой кочергой. Звук изнутри был гулким и одиноким.

— Выходи, я знаю, что ты здесь, — проревела она и занесла кочергу над головой.

Гектор отступил на шаг, чтобы не мешать ей хорошенько ударить того, кто откроет дверь — если осмелится. Изнутри не доносилось ни звука, ни движения. Через некоторое время ее рука устала, и они оба осознали, что ничего не произойдет. Она начала было отворачиваться, но вдруг остановилась как вкопанная, ее тело напряглось, глаза уставились на дверь. Гектор почувствовал, как у него начинают вставать дыбом волосы, так как ее неподдельный ужас мгновенно подействовал на него. Кочерга выпала у нее из рук и со звоном ударилась о пронизывающий холод гулких каменных ступеней.

— О бож! — простонала она, прежде чем ее дрожащая рука сжала белое дыхание.

Она смотрела не на дверь, а на косяк. Гектор подошел к ней сзади и увидел, на что она смотрит.

— Мезуза, — произнесла она, прикрываясь бело-голубыми кончиками пальцев.

На дверном косяке виднелось небольшое прямоугольное пятно, меньше ее мизинца. Оно не было нарисовано или начерчено. Это было отсутствие. Новая дыра в раскрашенной много лет назад поверхности. Рана. Это впечатление усиливалось из-за глубокого неровного разреза, который причинял боль наклонному прямоугольнику пустой, обнаженной древесины. Как будто то, что там было, было удалено одним сильным и свирепым ударом топора или молотка.

— Мезуза! — повторила она и вдруг побежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз в своей решительной спешке. Гектор побежал за ней. Из-за серьезных сомнений в ее самочувствии, сказал он себе позже, но это был страх. Внезапный страх остаться одному в месте, из которого она так яростно сбежала.

Прошло много времени с тех пор, как Гектор в последний раз слышал это слово, и он даже не подозревал о своей ежедневной связи с ним. Даже когда Солли и миссис Фишберн входили в его или их жилище — замечая, что они всегда прикасаются к дверному косяку, и она автоматически целует свои прикасающиеся пальцы, — ортодоксальность Гектора настолько ослабла, что он не воспринимал такие действия как целенаправленные. На самом деле он их вообще не видел. Но теперь ему пришлось увидеть. Маленький оловянный футляр, в котором хранился свиток — крошечный рукописный пергамент, напоминавший каждой душе о присутствии Бога, — был подло убран со своего благословенного места на дверном косяке таинственной квартиры внизу. Он был свидетелем того, какой разрушительный эффект произвело это осквернение на дрожащую миссис Фишберн, которую он теперь держал в своих объятиях. Она молилась между всхлипами и сопением, и ему было неловко осознавать унизительную мокроту их близости. Прошло много времени с тех пор, как он так обнимал женщину. Его собственная Рахиль была хрупкой и скромной и совсем не походила на эту женщину, которая была такой крупной, что он едва мог обхватить ее руками. Прошло много времени с тех пор, как он прикасался к кому-либо, кроме частично погребенного тела Николаса. Он чувствовал себя неуклюжим, скованным и бесчувственным и знал, что из его деревянных объятий не исходит настоящего тепла к потрясенной и жалкой массе некогда неукротимой Бетти Фишберн.

В конце концов, она отстранилась, вытирая нос мокрым носовым платком, который выудила из своего пышного и ароматного рукава. Она принялась заваривать чай, и Гектор понял, что обречен еще как минимум час находиться в ее хныкающем обществе. Ибо такова цена притворного сострадания: чем меньше ты его ощущаешь, тем больше времени тратишь на то, чтобы его проявлять во время часов болезненного дежурства.

— Чувствительна ли местная полиция к антисемитским инцидентам? — спросил он, пытаясь использовать свою величественность, чтобы предложить ей разумный способ вернуться к нормальности.

Она остановилась между столом и духовкой, так широко раскрыв рот, что он испугался, как бы она не выронила сигарету, которая там висела.

— Антисемиты здесь ни при чем, — наконец сказала она, и ее глаза на расплывшемся, раскрасневшемся лице стали жестче. — Этот ужасный поступок не дело рук какого-то гребаного мишигинера[12].

Гектор был потрясен. Он впервые услышал, как миссис Фишберн ругается. Он не понял другого слова, которое она употребила, но предположил, что оно может быть и похуже. Но что действительно потрясло его, так это горячность и направление ее речи. Казалось, она была направлена на него. Как будто он стал мишенью ее возмущения и гнева. Каким-то образом, который он не понимал, его умиротворяющий вопрос стал красной тряпкой для ее фыркающей бычьей ярости. Возможно, из-за слабости утешительного объятья. Он должен как можно скорее предпринять еще одну попытку, чтобы успокоить ее растущее беспокойство.

— Возможно, это всего лишь нееврейская семья, которая переезжает.

Сигарета упала, и за ней последовала череда быстрых слов на идише, которые больше походили на ругательства, но были за пределами его скудного понимания. Он решил, что сейчас лучше промолчать. Она замедлила свою речь и попыталась объяснить, как идиоту.

— Никто никогда не забирает мезузы, даже гои. Это шлимазл, табу, плохая примета. Гои просто закрашивают их. — Она остановилась, чтобы поднять сигарету с пола и любовно вытереть ее рукавом. — И ты видел — ее не просто сняли, а осквернили, причинили боль. — Она снова начала молиться и пачкать глаза. — Это шлехт. Бейз. Шлехт. Зло.

Через два часа Гектору разрешили отступить наверх, строго предупредив, что, если она закричит или будет колотить в потолок, он должен прийти и спасти ее. От кого именно или от чего, не обсуждалось. Она даже сказала, что для их общей безопасности он мог бы поднять кочергу, куда бы она ни упала. В какой-то момент во время их одностороннего разговора было тонко высказано предположение, что, возможно, им стоит переночевать в одной квартире. Гектор предвидел это и ловко увернулся, сославшись на свое предполагаемое плохое самочувствие и ее обязанность заботиться о его благополучии. Он также сказал ей, что позже ожидает Солли и кое-кого из его банды, и он уверен, что они обеспечат гораздо большую безопасность, чем он когда-либо сможет предложить. Это были единственные его слова, которые хоть как-то утешили ее после того ужасного инцидента. Она открыла дверь с хлебным ножом в руке и быстро протолкнула Гектора в щель, закрыв дверь на множество засовов и защелок.

Снаружи было темно и очень холодно. Иней поблескивал в лучах раннего лунного света, который выбирал некоторые края лестничных пролетов. На мгновение он подумал о том, чтобы спуститься вниз, забрать ее кочергу и обрести уверенность в своих прежних действиях. Он сделал шаг вниз и остановился. Сквозь перила веранды, освещенные луной, была видна только половина лестничного пролета. Другая половина была погружена в кромешную тьму, из-за чего рисунок лестничного пролета напоминал искаженную зебру. Ему нужно было пройти через одну из этих непроницаемых зон, чтобы завернуть за угол и увидеть дверь прямо под собой. Кочерга лежала еще дальше вниз, в другом царстве теней. Он передумал. Разумнее было поискать ее при дневном свете или попросить ребят Солли воспользоваться одним из их фонарей. Он быстро прошел вверх, даже не заметив, что без малейших колебаний пересек ровную полосу темноты. Оказавшись внутри, он запер свою дверь и обнаружил, что на ней есть несколько засовов, которых он раньше не замечал.

Банда Солли с шумом поднялась по лестнице. Их оглушительный топот позволил обоим обитателям верхних этажей перевести дух, и к тому времени, когда они постучали в дверь Гектора, Бетти Фишберн стояла прямо у них за спиной.

— Я скажу, что это правда, там, внизу, шлехт.

— Да, ма, мы слышали тебя.

Гектор открыл дверь, и вся компания, дрожа, вошла внутрь, театрально встряхивая пальто и шляпами. Миссис Фишберн оказалась в центре замерзшей хлопающей толпы.

— Там обезьяны, — сказал один из мужчин, направляясь к камину.

— Здесь есть обезьяны? — спросил Гектор, заглядывая им через плечо. Некоторые мужчины рассмеялись.

Тот, кого звали Алби, сказал:

— Ага, медные обезьяны, проф.

— Ага, чипсы, — сказал другой.

Гектор и раньше попадал в одну из таких лишенных смысла спиралей бессмысленных и, по-видимому, комичных слов, и решил оставить ее в покое. В последний раз, когда он оставался в компании этих трех ухмыляющихся мальчишек, возникла некоторая путаница в именах, что вызвало у них бурное и загадочное веселье. Теперь он уловил окончание одного из их разговоров шепотом.

— Это делает нас тремя медведями.

И тут они увидели, что старик их услышал.

— Это только история, проф, — сказал Алби.

— Ага. Просто шутка, профессор Барнет, — сказал тот, кого звали Джерри, и остальные глупо захихикали.

— Моя фамилия Шуман, а не Барнет, — очень серьезно сказал Гектор.

Это немедленно вызвало неудержимый смех у грубых парней.

— Это ирландское? — спросил один из них.

— Нет, нет, это немецкое, но я думал, вы это знаете.

Это вызвало еще больший смех.

— Что в этом смешного? — спросил Гектор.

В тот раз он так и не получил ответа, потому что появился Солли, и банда быстро протрезвела. Итак, сначала речь шла о медведях, а теперь об обезьянах и чипсах, которые, как он знал, делались из картофеля. Он понятия не имел, о чем толкуют эти наглые молодые люди, но все равно предположил.

— Вы, должно быть, имеете в виду, что здесь холодно, — сказал он.

Они как раз собирались продолжить дебаты о сливках[13], когда миссис Фишберн вмешалась, оттеснив их в сторону.

— Расскажи Солли о шуме и разбитой мезузе.

Солли бросил на Гектора быстрый тайный взгляд полного безразличия.

— Снизу доносились какие-то очень необычные звуки. Я подумал, может быть, это переезжает семья? — осторожно произнес Гектор.

— Семья? — взвизгнула внезапно обезумевшая миссис Фишберн. — Что это за гребаная семья, которая так кричит и оскверняет дом перед тем, как въехать?

Алби и Джерри зажали уши руками в притворном ужасе от ее нецензурных выражений.

— Вау, это слишком крепко сказано, ма.

— Я дам тебе гребано крепко, и я тебе не ма, — прокричала она в ответ.

Гектор отошел поближе к камину и Барину.

— Это были очень странные звуки, — сказал он, бросая взгляды на разъяренную женщину. — И свиток был вырезан или отбит молотком от двери.

На лице Солли промелькнул интерес.

— Малки, Джерри, идите посмотрите. — Он порылся в кармане и достал связку ключей, выбрал один, показывал на него, пока они не кивнули, затем бросил им кольцо. У двери Джерри натянул пальто на голову и издал стонущие звуки, изображая мюзик-холльную пародию на бродячую заблудшую душу. На гулкой лестничной клетке снова раздался их смех.

— У тебя есть ключи от дверей внизу? — спросил Гектор.

— Это мои ключи от всех дверей.

И, прежде чем последовали еще какие-либо вопросы, он спросил: «А чья эта маленькая красавица?», вытаскивая из-под пальто потерянную кочергу.

— Моя, — заявила миссис Фишберн, бросаясь вперед, чтобы забрать свое ценное оружие. — Он должон был принести его мне, — рявкнула она, бросая пронзительные взгляды на Гектора, который поглаживал бороду.

— Там было темно и скользко, и мне показалось, что сейчас неподходящее время для поисков, — сказал он.

— Очень мудро, — сказал Солли, к большому неудовольствию миссис Фишберн. — Мы не могем допустить, чтобы ты покатился вверх тормашками, особенно со всеми этими призраками и всем таким. Дядя Хайми никогда не простит мне, если с тобой чо случится. — Он бросил на кипящую от злости мегеру взгляд, который остудил ее гнев, как ведро застоявшейся воды.

— А теперь, ма, как насчет того, чтобы выпить чего-нибудь, чтобы согреть меня и мальчиков? — Он ткнул большим пальцем в сторону Гектора, показывая, что он тоже был одним из его мальчиков. Было ясно, что это не вопрос, не просьба, а приказ.

Она с тревогой посмотрела на дверь.

— Алби, иди с ней.

Когда они остались одни, Солли спросил Гектора, что он на самом деле думает о том, что происходит. Гектор пожал плечами.

— Внизу кто-то тайно живет? Понятия не имею.

— Со странными звуками, — добавил Солли.

— Да, и… ну… с чувством зловещего предчувствия.

— Предчувствия, — сказал Солли, повторяя и пробуя на вкус слово, которое он никогда раньше не произносил.

Через несколько минут в дверях появились Малки и Джерри.

— Ну? — спросил Солли со своего места у камина.

— Ничего, ничего, босс, — сказал подавленный Малки, подув на пальцы и входя в комнату.

— Какой тип ничего? — настойчиво сказал Солли.

— Просто ничего, ни следа чего-либо. Там уже много лет никто не бывал.

Джерри отводил глаза, проявляя большой интерес к полу, и все это видели.

— Ключ, — сказал Солли, протягивая руку.

Джерри пересек комнату с ключами в руке и передал их Барину. Солли схватил его за запястье и заглянул в лицо молодому человеку.

— Если внизу ничего нет, чего тебя так потрясло?

— Ничего, — сказал Джерри.

Солли вывернул запястье Джерри до упора, и в эту долю секунды вся его натура превратилась в ледяную, как бритва, мощь. Спусковой крючок автоматически взвелся.

— Не ври мне, черт возьми, что там внизу?

— Ничего, босс, просто это гребано жутко, вот и все.

Солли отпустил его запястье, и Джерри отбросило назад, подальше от напряжения. Солли раздраженно сжал звякающие ключи в кулаке и повернулся, чтобы посмотреть на Гектора, который был потрясен скоростью и жестокостью реакции своего опекуна.

— Предчувствие, — сказал он и вскочил, пересек комнату и спустился по лестнице, прежде чем кто-либо успел перевести дух. Следующие десять минут в комнате Гектора стояла гнетущая тишина. Он смотрел на огонь. Джерри тер запястье.

Было слышно, как подкованные каблуки Солли стучат по холодным ступенькам, когда он бежал обратно к двери Гектора. Он стремглав бросился к камину.

— Там обезьяны, — сказал он, грея руки.

Все взгляды были устремлены на него, и через некоторое время он повернулся к ним лицом.

— Ничего, гребаное ничего, — сказал он, и вопрос был закрыт.

Два дня спустя чтение Гектора было прервано глухим стуком, доносившимся из-под пола.

— О, только не снова, — сказал он себе и с величайшей сдержанностью поднялся со своего удобного кресла. Громко пыхтя, он натянул пальто и спустился к источнику стука. Его снова протащили через щелеподобный промежуток в дверь. По крайней мере, на этот раз она была полностью одета. Она вывела его на середину комнаты, где все потертые, но безупречно чистые коврики были убраны, обнажив голые доски пола. Она кивнула на пол, и он повернул голову, прислушиваясь.

— Нет, — прошептала она. — Это не шум.

— Тогда что? — спросил Гектор, вяло и раздраженно.

— Разве ты не чуешь запаха?

— Запаха? — спросил он.

Она снова кивнула на доски, и он приподнял нос, чтобы доставить ей удовольствие. Затем он почувствовал запах. Он быстро оглядел ее квартиру, особенно кухню, где ничего не происходило. Затем он наклонился ближе к полу и понял, что она права: запах доносился снизу.

— Готовят, — сказал он, и она энергично закивала в знак согласия.

Было десять тридцать утра, на улице ярко светило зимнее солнце, и от «зловещей» стряпни пахло курицей.

— Это нелепо, — сказал Гектор. Он вышел из ее квартиры и спустился по лестнице к оскверненной двери. Она была приоткрыта, и он вошел, даже не подумав о том, чтобы противостоять этой постоянной помехе, чем бы она ни была. Запах жарящейся курицы наполнил комнаты, которые, как он быстро заметил, были ничем не примечательными и почти точной копией его собственных, и было даже выходящее на север окно, которое казалось неуместным на втором этаже.

Затем он услышал шум, доносившийся из кухни, и впервые почувствовал холодок беспокойства. Он взял себя в руки и, стиснув зубы, завернул за угол. Джерри сидел на низком табурете рядом с плитой, обхватив руками свои худые колени. Он подпрыгнул, когда увидел Гектора.

— О, блядь, не делай этого, проф, ты меня чуть ли не до смерти напугал.

— Прости, мой мальчик, я не знал, что это ты. Что ты здесь делаешь?

Джерри неловко заерзал на стуле:

— Готовлю тебе цыпленка.

— Кого?

— Цыпленка.

— Но почему, почему именно здесь?

— Потому что босс сказал, что я должен это сделать. Сказал, что тебе понравится, и что духовка здесь лучше, чем у тебя наверху.

Гектор знал, что это не имеет никакого отношения к духовкам или цыплятам. И что бдение Джерри на морозе у теплой духовки в пустой комнате было не более чем ритуальным наказанием или проверкой его стойкости и преданности делу. Он знал, что раввину Солли доставляет удовольствие мысль о том, что его юный приспешник дрожит в этом ужасном месте, пока жарящаяся птица шипит в едва прогретом железном ящике.

— Оставь это, ради бога, оставь, — сказал Гектор, искренне раздраженный издевательствами Солли.

— Но я должон это сделать.

— Считай, что сделал. Отдай мне все как есть, и мы больше не будем об этом говорить. Скажи Барину, что достиг твоей цели, и я скажу ему, что это было вкусно.

Смущение Джерри постепенно сменилось облегчением, когда он увидел, что профессор поворачивается, собираясь уходить.

— Давай убираться отсюда, — сказал Гектор, направляясь к двери.

Джерри вскочил со своего места, выключил газ и в мгновение ока схватился за горячую дверцу. Он нашел свой шарф и с его помощью вытащил черный металлический поднос с вмятинами, на котором шипела и чавкала наполовину приготовленная птица. Они вместе вышли, заперли дверь и поднялись в комнату Гектора, пройдя мимо носа и одного глаза миссис Фишберн, глядевшей в щель своей двери.

— Ланч, — не останавливаясь, сказал Гектор.

Джерри отнес металлический поднос на кухню Гектора и сказал:

— Спасибо, проф. Это только между нами, лады?

— Да, Джерри, давай больше не будем об этом.

На прощание молодой человек дал Гектору ключ.

— Для чего это?

— Босс сказал, что он должон быть у тебя, типа, на всякий случай.

А потом он исчез, сбежав вниз по лестнице, оставив старика с запахом курицы и вызовом Солли в руке.