Сирена Лор беспокойно металась по своему прекрасному дому, в котором, наконец, не осталось и следа Измаила. Следы любви и страсти испарились или были стерты слугами, а также ссорами и его угрюмым присутствием. А ведь все было так просто. В доме его не было, и она чувствовала себя совершенно одинокой. Она вышла на свой любимый балкон и села, пытаясь извлечь наслаждение из меняющегося вида. Ничего не вышло. Она наблюдала за птицами, которые кричали и стрекотали на ближайшем дереве, сбрасывая листья и ломающиеся веточки в ее сад внизу. Она наблюдала, как бабочки избегают их, и восхищалась их легкостью и цветом, их крошечными крылышками, порхающими в теплом и пряном воздухе. Она посмотрела через свой уголок туда, где города заканчивался, и яркая земля, танцуя, устремлялась к огромной тени далекого Ворра. Он все еще был где-то там, и она спросила себя, не предпочла бы она, чтобы он был мертв. Его хитрое коварство, причинившее ей такую боль, когда она обнаружила, что ее снова обманули, внезапно приобрело оттенок ностальгии. Почти приятное воспоминание о хитрости его предательства. Птицы снова защебетали, сбрасывая еще больше листьев, и она избавилась от сладкого привкуса в этом воспоминании. Ей нужно было сделать что-то позитивное, нацелить себя на какую-то задачу.

Отдаленный ветер сотрясал кроны других деревьев, и она снова оказалась в своем детстве, когда была слепой и счастливой, вместе с отцом и братом, далеко-далеко, на открытых равнинах. Она села, закрыла глаза и позволила воспоминаниям нахлынуть на нее. Они всегда начинались в одном и том же месте. В путешествии на юг. Это было почти так, как если бы она родилась там, пробудилась во время посещения Африки, и семь предыдущих лет растворились или испарились ее яркой мощью.

Когда ее отец, который провел большую часть своей жизни в Голландии, приехал в Африку, они все отправились на охоту в Трансвааль. Ей очень понравилось возбуждение в лагерях в буше. Неистовый мускусный запах дикой природы и всего, что там жило. Дважды они брали ее с собой, когда шли по следам на настоящих охотничьих полях. Она была свидетелем скрытности, адреналина от погони и убийства через все остальные напряженные чувств и наслаждалась каждой минутой этого. Она была особенной тогда и там, в этом месте, где существовали огромное пространство и усилия окружающих ее мужчин. Краски звуков были более яркими, чем все, что могло увидеть зрение. Гулкий лай охотничьих ружей наполнил великие равнины и долетел до гор и обратно, описывая обширную и гармоничную дистанцию, которая, казалось, пульсировала эмоциями. Запах кордита пронизывал воздух. Издалека доносился рев охоты. После стрельбы всегда устраивалась вечеринка. Слуги расставляли столы в тени деревьев. Мужчины были шумными и счастливыми, и большой бизнес заполнял все пространства. На следующий день они возвращались в один из небольших городков, уставшие, но воодушевленные дикостью произошедшего.

Детали становились все ярче, пока ее глаза были закрыты. Разворачивались сцены, созданные из запахов и звуков.

Они были в библиотеке друга ее отца и обсуждали выстрелы, сделанные ими в лесу, полном бабуинов. Она чувствовала запах книг и слышала голоса других детей в саду.

— Что такое бабуины? — как бы невзначай спросила она.

Ее отец, казалось, был удивлен ее вопросом и объяснил, что это разновидность больших и свирепых обезьян. Ближе к концу описания его голос стал немного неуверенным.

— Э-э-э, будет лучше, если мы не будем говорить о выстрелах, когда приедет Эжен.

Ей сказали, что он приедет во второй половине дня и что он очень особенный, поэт и ученый, и что она должна называть его Оом. Потому что, хотя он и не был настоящим дядей, он был самым близким человеком к отцу: его старейшим другом.

— Отец, Оом Эжен не любит бабуинов?

На некоторое время царило неловкое молчание, затем заговорил ее брат.

— Ему не нравится, что мы по ним стреляем. Так что не говори об этом, когда он в комнате.

— Как я узнаю, что он в комнате? — спросила она.

— Узнаешь, — вот и все, что они сказали.

И она узнала, они все узнали. Эжен Марэ еще не был знаменит, но в этом тихом человеке чувствовалась какая-то сила, которая наполняла комнату. Сначала она подумала, что у него необыкновенный голос. Более мягкий и звучный, чем у остальных, которые тявкали и рычали, как игривые собаки. В его голосе звучали тишина и мрачность, похожие на звуки пианино из черного дерева, когда на нем не играют, а просто прислушиваются, стоя, к другим звукам в комнате и бормочут их в ответ — сочные, темные и чувственно-глухие.

Он отличался от всех остальных взрослых. Когда он разговаривал с Сиреной и другими детьми, он не притворялся, что ему интересно, не притворялся ребенком в их компании или взрослым, стоящим над ними. Много лет спустя она осознала, что у него был редчайший дар — вовлеченность. Все, чем он увлекался, полностью поглощало его в то время, когда он был предан этому делу. Именно эта странность сблизила его с детьми. Он мог с легкостью разговаривать с ними и восхищаться их пониманием. Когда он задавал им вопрос, он говорил искренне. Это было проще, чем болтовня с взрослыми — ей казалось, что она слышит, как он немного теряется.

Она помнила, как он попросил ее поискать зрение. Это было на веранде одного из друзей ее отца после долгого ланча, во время которого большая часть разговора была посвящена возможности новой войны в Европе. Марэ это надоело, и он вышел на улицу покурить. Много лет спустя она поняла, что предыдущая война между бурами и англичанами оставила его печальным и изуродованным внутри. Солнечные лучи постепенно угасали на ее лице. Она последовала за ним, за его табачным дымом в ту часть дома, где было тихо, подальше от шума разговоров и слуг, моющих сковородки.

— Оом Эжен, — сказала она в розовую белизну, которая в тихом свете обозначала границу ее слепоты. Она услышала, как он повернулся, и удивление в поднятой его шагами пыли.

— Сирена?

— Да, Оом.

Он подошел к ней и осторожно протянул свою теплую костлявую руку.

— Иди, посиди со мной, ребенок, тебе не следует бродить по дому вдали от других, здесь могут быть змеи.

Она крепче сжала его руку, и он подвел ее к стволу упавшего дерева, лежавшего неподалеку. Некоторое время они сидели молча, наслаждаясь легким вечерним ветерком, который помогал им различать птиц. Она слышала, как ласточки разрезают блестящий воздух над ними.

— Тебе здесь нравится, Сирена?

— Я люблю звуки буша, то, как они касаются и убегают, а потом возвращаются издалека.

— Малышка, ты поэт.

— Так они называют тебя, Оом!

Снова воцарилась тишина, пока мужчина разглядывал свои руки и проводил одной из них по редким волосам.

— Кто такой поэт? — спросила она.

Тишина стала громче, и далекие звуки мытья кастрюль и сковородок где-то в доме показались ей важными.

— Это тот, кто видит нашу жизнь по-другому, — ответил он.

— Но я ничего не вижу, — возразила она.

— Ты видишь это своей душой, и другими органами чувств, — сказал он, — а не глазами.

— Я действительно не понимаю, что такое видеть, но я знаю, что у меня этого нет, — осторожно сказала она.

— Как ты думаешь, что такое видеть, Сирена?

Никто никогда раньше не задавал ей этого вопроса, и ей было трудно удержать его в голове. Но она все больше и больше доверяла другу своего отца.

— Я думаю, что это, должно быть, похоже на то, как будто моя голова соприкасается с вещами, становясь счастливой и грустной, как это бывает с моими ушами, когда в них проникает музыка и другие звуки.

— Хорошо сказано, Сирена, ты многое понимаешь в этом невидимом мире, — сказал Оом Эжен с нескрываемым счастьем в голосе. — Многие зрячие люди видят только поверхность вещей, и это все, что они хотят видеть. Я думаю, у тебе есть дар воображения, который заставляет некоторых из нас спрашивать о том, что происходит внутри вещей.

— Что, например внутри бабуинов? Я слышала, как Джошуа сказал, что хотел бы сохранить что-нибудь из их внутренностей — я думаю, он имел в виду что-то внешнее.

Потом она вспомнила, что не должна говорить с ним об этих вещах.

— Они брали тебя с собой на охоту?

Сирена не знала, что сказать; она нарушила единственное правило, которое ей было дано. Он заметил, как резко изменилось выражение ее лица.

— Тебе сказали не говорить со мной об этом?

Она уставилась в землю и почувствовала, как в горле у нее встает камень.

— Все в порядке, моя дорогая, я не расстроен, ты не сделала ничего плохого.

Она напрягла все свои чувства, чтобы выяснить, правда ли это.

— Я больше не охочусь. Я провожу время, живя рядом с животными. Я думаю, они живые могут много чему научить.

— А у бабуинов есть воображение? — Она начала снова.

— Думаю, что нет, моя дорогая, только мы, люди, наделены этим великолепным даром.

Она проигнорировала его парадокс, который показался ей ошибкой, и продолжила:

— Так вот почему животные не могут видеть с помощью своей души, потому что у них ее нет, так сказал нам пастор.

Она услышала дискомфорт в его движениях и дистанцию между его следующими словами.

— Церковь не всегда права в том, что касается мудрости ее прокламаций.

Она не поняла, что такое «прокламации», и сказала об этом.

— Что ж, это когда кто-то считает, что все его слова — правда, — сказал он, слегка вздохнув.

— Так ты думаешь, у них могут быть души, но нет воображения?

Он опять переменил место.

— Они более низшие животные, чем мы, вот что я имел в виду.

— Но это то, что говорит пастор.

Оом Эжен встал и прошелся. Когда он заговорил снова, он отвернулся от нее.

— Я думаю, что у человека может быть душа и без воображения. — Эти слова прозвучали очень медленно, словно застыли у него во рту, без слюны и воды. — Может, пойдем посмотрим, что делают остальные?

Он поднес свою руку к ее ладони, чтобы она могла ее найти, и тогда она поняла, что их разговор окончен, он перешел к чему-то другому. Она нашла его руку и поняла, что он действительно знает, где она. Большинство людей хватались за нее ради случайного удобства, идя своим путем. Заставляя ее подпрыгивать или вздрагивать от неожиданного взаимодействия. Он протянул руку, чтобы ее нашли, и разница была ошеломляющей. Это было то же самое, что и его вопросы и ответы. Она восприняла это с твердой благодарностью и начала налаживать дружеские отношения.

На следующий день она снова была с ним в тени дерева на заднем дворе.

— Скажи мне, Сирена, еще раз, что ты думаешь о зрении, — попросил он.

Сегодня от него пахло интересно — странной, медлительной и тягучей смесью.

— Я не думаю об этом, но иногда мне кажется, что оно думает обо мне, — сказала она.

— Ребенок, ты чудо.

— Почему?

— Потому что ты видишь мир правильным способом.

— Каким способом? — спросила она озадаченно. Ее маленькая бровь нахмурилась.

— Таким способом, что ты знаешь и о внешности, и о внутренней сути. Твой способ видения настолько так ясен, это чудесный дар.

— Как в Библии?

— Нет, совсем не такой. — У него был такой голос, как будто он только что сгрыз сварливое семечко.

— Но говорят, что ты такой, как в Библии.

— Что ты имеешь в виду, ребенок? — Взрослость взяла над ним верх.

— Тебя называют чудотворцем. Доктором чудес.

— О, это, — пренебрежительно сказал он, — просто я когда-то занимался этой работой.

— Творить чудеса?

— Одна дама заболела — боль в сердце, — и из-за этого ее голова сказала ногам, что они не работают. Так что в течение пятнадцати лет она не ходила. Ее приходилось возить на инвалидной коляске. Представьте себе это.

— Как чудо вылечило ее? — спросила Сирена, продвигаясь вперед.

— Ну, я каждый день заставлял ее спать все крепче, и однажды, когда она крепко спала, я сказал ей, что она снова может ходить. Затем я разбудил ее, и она смогла.

— Значит ты настоящее чудо?

Марэ промолчал. Через некоторое время Сирена спросила:

— Ты можешь усыпить меня и заставить мои глаза работать?

Он не ожидал такого вопроса и ответил на него со скоростью, которая прозвучала как резкость.

— Нет, это другое.

— Потому что это глаза, а не ноги? Иисус творил чудеса с самыми разными больными людьми. Их называли слепыми и хромыми. У некоторых была Тяжелая работа.

Лицо Марэ оживилось. «Что?» — спросил он.

— Тяжелая работа. Это своего рода болезнь, которую бедняки подхватывают в этом мире, немного похожая на туберкулез. Я думаю.

— Из уст младенца. — Марэ радостно хихикнул.

— Я не младенец, — рявкнула Сирена.

Марэ подавил смех:

— Нет, конечно нет. Ты мудрая женщина. Старая душа.

Она подумала, что он жесток, называя ее младенцем, а теперь еще и старухой. Она больше не хотела разговаривать, он смеялся над ней. В конце концов, он был таким же, как и все остальные. Она отшатнулась от него, погрузившись в свою личную тьму.

— Сирена?

Она проигнорировала чудотворца, притворившись глухой.

— Сирена, я говорил серьезно. Это способ сказать, что некоторые люди рождаются с бо́льшими знаниями, чем другие. Что они приходят в этот мир, уже зная важные вещи.

Это заставило ее открыть уши.

— Некоторые люди думают, что они, возможно, жили раньше, здесь или в каком-то другом месте. Что они видят это время через понимание другого человека.

— Ты имеешь в виду, потому что меня удочерили? Я об этом все знаю, папа объяснил.

— Нет, ребенок, я имел в виду не это.

— Ты знал, что меня удочерили, Оом Эжен?

— Да, Сирена, я помогал твоему отцу с этим.

— Для большинства людей это своего рода секрет.

— Так проще, — сказал он, а затем вернул разговор к своим предыдущим вопросам. — Как ты думаешь, иногда ты вспоминаешь другие места, видишь события из другого времени?

— Нет, я ничего такого не вижу, — решительно заявила она.

— Мы могли бы попробовать поговорить об этом.

— Давай поговорим.

— Нет, я имею в виду, могу ли я спросить тебя, когда ты уснешь?

— Как дама с забытыми ногами?

— Да, я усыплю тебя, как ее. Этому я научился, когда изучал медицину в Лондоне. Это способ, когда ты ложишься спать, но продолжаешь разговаривать со мной.

— Когда я лежу в постели в темноте?

— Нет, ребенок, здесь и сейчас.

— Это будет больно? — спросила она, прикрывая рукой закрытые глаза, чтобы лучше видеть выражение его лица.

Марэ улыбнулся:

— Нет, вовсе нет, почему это должно быть больно? Спать не больно. Во всяком случае, не для тебя.

— Ты сказал медицина, а медицина всегда причиняет боль.

Марэ снова рассмеялся, на этот раз тише, и придвинулся к ней поближе.

— Я обещаю тебе, что тебе не будет больно, малышка, и что ты насладишься этой магией.

— Звучит весело, — сказала она.

— Твой папа попросил меня предложить тебе попробовать эту магию. Ну, что ты думаешь?

Пока она размышляла об этом, птицы на деревьях заинтересовались, некоторые из них наблюдали за происходящим и отпускали небольшие замечания.

— Да, пожалуйста, Оом, я хочу попробовать эту магию.

— Очень хорошо, — весело сказал он. — Можно мне на минутку прикоснуться к твоей голове?

Она кивнула, и он положил одну руку ей на лоб; его ладонь была прохладной и давала ей больше тени, чем она думала. Другой рукой он держал ее за руку.

— Я хочу, чтобы ты представила, что находишься в своей комнате и лежишь у открытого окна. На улице идет дождь, и ты слышишь, как капли воды падают на листья и крышу дома. Очень постепенно, по мере того как ты будешь все больше уставать, звук будет затихать, и вскоре шум дождя будет слышен издалека. Скоро. Скоро.

Дыхание Сирены участилось, и она слегка расслабилась.

— Сейчас это далеко-далеко, ты спишь в тепле и уюте.

Теперь все птицы затихли

— Расскажи, что у тебя внутри, какая история там живет.

Сирена тут же заговорила.

— Это высокое небо в закрытой комнате, где все спят за соседней дверью.

— Там свет или тьма? — осторожно спросил он.

На мгновение она выглядела так, будто не поняла вопроса.

— Ты знаешь, что такое свет и тьма?

Уголки ее губ дрогнули.

— Конечно, тьма — это то, что внутри, в глубине. Свет — это то, что снаружи, изменчивое, вечное. Теперь это что-то среднее, как будто моя оболочка впускает и выпускает их.

— Очень хорошо, Сирена. Это то, что зрячие люди называют прозрачным.

— Стекло прозрачно, — с энтузиазмом сказала она.

— Это правда. Откуда ты узнала о стекле?

— Я разбила одно, и мама сказала, чтобы я не двигалась, пока она не соберет все осколки, а их было трудно найти, потому что они были прозрачными. Она объяснила, что стекло было невидимым, то есть его как бы не было.

— Хоть что-то из этого имеет смысл для тебя?

— Нет, но я точно знаю, что стеклянный стакан отличается от других, потому что он холоднее и быстрее, чем другие.

Марэ пошевелился и наклонился к ней поближе. Она напряженно размышляла о том, что, по ее предположениям, ей снилось, и он был немного обеспокоен выражением ее сосредоточенности. Он никогда раньше не видел такого у загипнотизированного субъекта.

— Думаю, теперь я могу понять, что такое «зрение», — объявила она.

— Скажи мне, ребенок, — мягко попросил он.

— Зрение — это как бы часть моей внутренней оболочки, оно живет между светом и тьмой и разделяет их. У большинства людей оно, должно быть, холодное и жесткое, но у меня оно прозрачное. И это означает, что оно делает предметы невидимыми и позволяет людям проходить сквозь них. Это так, Оом Эжен?

Марэ был загипнотизирован и просто смотрел на девочку, которая открыла глаза, произнеся его имя. Он смотрел сквозь нее, и ее мудрость звенела в его ушах.

— Оом Эжен, — произнесла она в пространство, о котором он никогда не подозревал. — Оом Эжен? — В ее голосе слышался страх, и ее замечательные глаза двигались, как будто искали его, но почему? Почему эти нефункционирующие прекрасные глаза пытались найти его след?

— Да, Сирена, я здесь.

Ее лицо смягчилось, глаза задержались на нем прежде, чем веки сомкнулись. В этот момент он почувствовал, как они прикоснулись к нему, как будто от них исходило бесконечно малое давление в виде физического луча на поверхность его существа, его положение в мире удерживалось и определялось лучом ее осязаемого незрячего взгляда. Это нарушило его концентрацию, и он почувствовал, что теряет контроль над сеансом.

— Сирена, ты слышишь шум дождя? Он снова приближается.

— Да.

— Он приближается к твоему окну и шуршит по листьям снаружи.

— Да, я его слышу.

— Скоро это пробудит тебя от твоего освежающего сна, скоро, скоро… Теперь ты окончательно проснулась.

Ничего не произошло, ее поза не изменилась, и она ничего не сказала.

— Сирена, ты проснулась?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что, по-моему, я только что что-то увидела.

Такого раньше никогда не случалось. Все его «пациенты» мгновенно отреагировали на его команды. В их сеанс вошло беспокойство.

— Сирена, тебе пора просыпаться, по крыше барабанит дождь. Ты это слышишь?

Она не ответила, но резко повернула голову направо, снова открыла глаза и устремила их на дерево, полное молчаливых птиц. Марэ пытался подавить тревогу, которая поднималась в нем.

— Сирена, закрой глаза и сядь, как раньше.

— Мне кажется, я что-то вижу, — сказала она с поразительным бесстрастием.

Возможно ли это, спросил он себя. Неужели гипноз открыл ее зрение? Распутал какую-то запутанную дорожку в ее блестящем уме? Возможно ли это?

Сирена родилась слепой, и это было наименьшей из ее трагедий, когда отец ее нашел. Недоедание и переохлаждение было так же легко преодолеть, как и отсутствие социальной осведомленности. Богатство, любовь и преданность Лоров вернули ее к нормальной жизни еще до того, как она произнесла первые слова. Но слепота осталась, глубоко укоренившись в ее детской душе и теле. Природа этого заболевания так и не была точно диагностирована, хотя состояние и влияние семьи позволили обратиться к лучшим специалистам Европы. Были высказаны самые разнообразные и неутешительные мнения о причине проблемы и очень мало убедительных доказательств, которые могли бы послужить основой для лечения. Один из старых друзей ее отца и Марэ из Лондона предложил операцию. Но предложенная операция казалась неопределенной и экспериментальной, и Лор не собирался позволять своей драгоценной дочери подвергаться опасностям, связанным с анестезией и инфекцией, если равновесие между ними и лечением и восстановлением было серьезно нарушено, и не в пользу Сирены.

— Сирена, что ты видишь?

— Я думаю, это зрение, но я не знаю, Оом.

— Опиши мне это.

Он знал, что ему не следует двигаться в этом направлении; он должен был яростно приводить ее в чувство.

— Я думаю, что это что-то невидимое, и оно живет на том дереве, где птицы не щебечут.

— Что? — едва выговорил Марэ.

— Невидимое, и оно приближается.

Она подняла руку и описала плоской ладонью круг над головой, как бы описывая нимб. Этот неясный жест заставил мужчину, говорившего мягко, встрепенуться. Холодный озноб пробежал по теплу дня и спрятался в его крови.

— Закрой глаза, Сирена. Закрой глаза.

— Но, Оом, оно уже близко.

— Никаких но, Сирена, закрой глаза, это дождь приближается.

— Но зрение.

— Никаких но, закрой глаза.

Холод в его крови превратился в яростный лед, и теперь его мышцы скопировали его, а стройное тело напряглось, чтобы притянуть ее к себе.

— Дождь приближается, ты в своей высокой комнате, где все спят за соседней дверью. Ты дома, а дождь приближается, ты слышишь его?

После паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, она снова повернула к нему голову и закрыла глаза.

— Да, Оом, слышу.

— Он приближается, и ты просыпаешься.

— Да, Оом.

— Теперь ты проснулась.

Ее веки открылись, и на лице появилась сияющая улыбка. Тяжесть и напряжение спало с его костей, как с проржавевших доспехов. Она посмотрела прямо на него, и ее сияние сказало ему, что все в порядке. Ее незрячие глаза заблестели в предвкушении.

— Когда мы начнем делать магию? — спросила она.

На следующее утро Сирена захотела еще поговорить с ним о вчерашней «магии», но за завтраком было так много людей, что было трудно привлечь его пристальное внимание. Позже, перед тем как он ушел, она поговорила с ним несколько минут, но он казался рассеянным, как будто уже был в пути.

— Ты сказал, что я разговаривала во сне.

— Да, Сирена.

— Повтори мне еще раз, что я сказала, ту часть о дереве.

Она слышала, как он возится с замками своего чемодана, как его вес ударяется о доски деревянной веранды. Казалось, он слишком долго не отвечает, как будто забыл о вопросе или был отвлечен чем-то другим. Она уже собиралась спросить снова, когда он заговорил.

— Ты говорила о чем-то на дереве, о чем-то, что, как тебе казалось, ты могла видеть. — У него пересохло во рту.

— Я сказала видеть?

— В каком-то смысле, да, Сирена.

Несколько минут они сидели молча, а затем Марэ снова заговорил:

— Ты сказала, что видела невидимое.

— Да, я думаю, что видела, но не глазами, я видела его у себя в голове.

— И ты сделала странное движение.

— Ты сказал, что я дотронулась до своей головы.

— Не совсем. — Голос у него был усталый. — Ты вытянула руку и провела ею над головой.

— Вот так, — сказала Сирена, поднимая руку и как-то бескостно размахивая ею.

— Не совсем. Можно я возьму тебя за руку и покажу?

Она улыбнулась и одобрительно кивнула. Марэ шагнул вперед, взял ее руку, осторожно развернул и начал вращать круговыми движениями, которые он уже видел раньше. Затем он отпустил ее и отступил назад, а она продолжила.

— Смешное ощущение, — сказала она, и улыбка исчезла с ее смущенного лица. — Как будто я ношу нимб.

Он ничего не сказал. Их разговор прервала машина, которая должна была увезти его; она въехала в пыльный двор. Марэ сказал несколько слов водителю и положил свой чемодан на заднее сиденье, прежде чем вернуться к Сирене, которая прекратила движение.

— Мне пора идти.

— Да, я знаю.

— Если тебе приснится ответ, ты запишешь его и отправишь мне в Уотерберг?

— Да, Оом.

— Пиши мне обо всем, оставайся на связи, особенно о невидимом, — предложил он.

— Теперь все прошло, я использовала лимонный сок.

— Лимонный сок, какой лимонный сок?

— Я слышала, как мой брат и его друзья говорили об этом.

Марэ смотрел на нее так же, как вчера, и она это чувствовала.

— Они говорили о невидимости, вот я и сделала это. Я капнула в глаза лимонным соком, а затем посмотрела на солнце, чтобы они стали горячими, и тогда невидимое исчезло. Но я больше так не буду, это больно.

— Да, я думаю, лучше не стоит, — сказал Марэ, подошел к машине, открыл дверцу и присоединился к своему чемодану на заднем сидении. Он смеялся, махая рукой на прощание.

Это было так давно, когда она была еще ребенком. За годы ее взросления они обменивались только рождественскими открытками и официальными семейными письмами.