Наверху, в своем чердаке в Гейдельберге, V Эсс. 43/х и V Эсс. 44/х, широко известные как Хинц и Кунц, сидели в кожаных креслах-каталках с высокими спинками. Их руки и головы теперь были полностью розовыми с невинным младенческим румянцем. Их губам, векам, ушам, носам и ногтям еще предстояло развиться и приобрести более человеческий облик; они приобрели лишь серый хрустящий оттенок, который больше походил на остальные части их тел, все еще сохранившие угольно-черную атрофию лесного болота, в котором их нашли в идеальном состоянии. Они наслаждались или выдерживали долгие дни неподвижной тишины и долгие ночи невообразимого сна и, возможно, сновидений. Некоторые из наиболее преданных своему делу ночных сотрудников замечали движение за серыми веками, свидетельствующее о мыслительной деятельности во сне. Поступали сообщения о шепоте. Но на самом деле никто не видел и не слышал, как они разговаривали. По мере того, как месяцы превращались в годы, суперинтендант Чапек, медицинский администратор дома престарелых имени Руперта Первого, все меньше и меньше интересовался их бездействием. Их санитары, контроль и забота работали как часы, и это ему нравилось. Даже назойливый Химмельструп перестал их навещать и присылать служебные записки, поскольку его министерство внутренних дел было переименовано, а его растущий авторитет в быстро меняющейся политике стал намного важнее, чем раньше. На заре Третьего рейха Химмельструп получал все больше и больше полномочий, и его власть расширялась под руководством его любимого фюрера.

Все разговоры об исчезновении профессора Шумана давно прекратились. Эта тема всех их смущала, и Чапек подозревал, что старый зануда просто умер где-то в Лондоне. Для Шумана было бы лучше, если бы он умер. Миссия Шумана в Лондоне по поиску другого Былого — о том ходили легенды, что он обладает голосом и работающим интеллектом, — провалилась. Пациент 126 оказался просто сумасшедшим. Двое других, Дик и Генри, или как там их звали, исчезли. Комптон, лондонский руководитель проекта, подвергся нападению и был тяжело ранен. Говорили, что раны были нанесены одним дряхлым старым евреем. Химмельструпу было трудно в это поверить. Комптон был крупным, солидным мужчиной, который мог при желании размазать по полу немощного старика. Затем возникла дилемма с деньгами. Шуман нашел способ изъять все деньги, которые ему выделили на выполнение задания. У Комптона из-под носа утащили все до последнего пфеннига, еще до того, как его порезали. Немедленным ответом Химмельструпа было отправить отряд своей элиты на поиски Гектора Шумана и вернуть его обратно. Химмельструп знал, как относиться к подобному предательству, и его растущая власть и его министерство, которое превращалось в то, что вскоре будет называться гестапо, имели и средства, и желание. Но в конечном счете тогда его имя будет связано с этой небольшой катастрофой, и это вряд ли пойдет на пользу его восхождению. К счастью, сам фюрер сместил акценты. На карту в Африке были поставлены более серьезные проблемы, чем несколько высохших трупов. Пришло время объединить все германские колонии в один домен. Особенно на просторах Африки. Финансы меняли направление, набирая масштабы и скорость. Лучше всего было просто списать со счетов и забыть об одном вороватом еврее до тех пор, пока не будет достигнут триумф.

Неделей позже самодовольство Чапека пошатнулось, когда Хинц и Кунц также исчезли из-под пристального внимания его персонала из их палаты на чердаке с закрытыми ставнями. Что он скажет Химмельструпу и каковы будут последствия?

Во время своего последнего визита разъяренный Химмельструп упомянул, что все его другие исследования принесли свои плоды и что он получил отличную информацию по всем другим вопросам, связанным с Африкой. Когда Чапек спросил, почему Африка вдруг стала такой важной, Химмельструп повернулся к суперинтенданту.

— Потому что скоро она будет нашей! Мы уже владеем четырьмя колониями и контролируем минеральные ресурсы еще трех. Африка станет хранилищем военной машины рейха. Сейчас мы направляем туда войска, и ничто не встанет на нашем пути.

— Каким образом сотрудничество профессора Шумана может помочь в этом завоевании? — спросил озадаченный Чапек.

Химмельструп не смог ответить, потому что не имел ни малейшего представления. Собственное видение фюрера руководило этими нелепыми поисками. Он так и не понял, какое отношение имели несколько живых мертвецов и старый жуликоватый профессор-еврей к добыче богатств на континенте. Поэтому он ответил единственным доступным ему способом и рявкнул в трясущееся лицо суперинтенданта: «Какое еще гребаное сотрудничество!»

Затем он вынесся из дома престарелых и больше с ними не связывался. Так что, возможно, местонахождение «живых трупов» больше не представляло интереса; возможно, Чапеку даже не нужно сообщать о случившемся. Недавние новости об отправке в Африку кораблей с войсками подтвердили все, что сказал этот назойливый маленький человечек, и его растущий ранг, возможно, даже позволит ему занять более важную должность. Чапек уже начал думать, что сорвался с крючка, но потом напомнил себе, что Хинц и Кунц, возможно, люди. В этом случае его моральным христианским долгом было проявить заботу и, что еще хуже, попытаться найти их. Три дня спустя он узнал об их местонахождении от одной из медсестер, которая имела доступ на верхние этажи.

— Они стоят на углу и просто ждут. — Она шмыгала носом через долгую зимнюю простуду, и ее красный нос и мокрые губы сморкнулись в промокший носовой платок.

— Но почему именно там? Куда, по их мнению, они хотят попасть? — Чапек спросил себя через кашляющую медсестру.

— Не знаю, сэр, но они там или рядом все время, днем и ночью.

Чапеку потребовался почти час, чтобы пересечь затянутый туманом сырой город. Недавно выпавший снег превратился в замерзшую слякоть, из-за чего Чапек шел медленно и с опаской. На улицах было больше, чем обычно, военной активности. Погода дала им разрешение на использование более надежных транспортных средств для доставки войск и грузов на гражданские территории. Чудовищные полугусеничные грузовики с хрустом и стоном прокладывали себе путь по замерзшему снегу, оставляя на безмолвных улицах черные смазанные полосы. Казалось, что все усилия были сосредоточены на сортировочных станциях.

Не это ли привлекло их? Заставило покинуть свои уютные постели в доме престарелых? Потому что именно здесь их видели.

Чапек направился именно к тому месту, которое так четко описала медсестра. Их там не было. Только суетящиеся солдаты и непрерывное лязганье грузовиков с товарами и скотом. Он никогда не видел их в таком количестве. Вероятно, еще одни нелепые и экстравагантные военные учения, подумал он про себя. Чапек посмотрел на ближайший вагон, один из двадцати или более вагонов, стоявших в составе, и отметил, что тот, как и все остальные, был оснащен усиленными запирающими рычагами и новыми блестящими висячими замками. Какая пустая трата денег, пробормотал он себе под нос. Все тяжелые деревянные раздвижные двери, кроме одной, были открыты и ждали своего часа. Он подошел к вагону и заглянул внутрь: в дальнем пустом углу, скорчившись, сидели Хинц и Кунц. Где-то они нашли два одинаковых плаща, которые скрывали их странность.

— Что, во имя Бога, вы там делаете? — рявкнул он. Хинц или Кунц — он так и не смог толком разобрать, кто из них кто, — поднял руку и поманил его внутрь. Чапек недовольно фыркнул, пытаясь найти опору для ног, чтобы забраться в деревянный вагон.

Оказавшись внутри, он также заметил, что щелевидные окна, которые позволяли скоту дышать, также были заменены стальными решетками. Кунц все еще махал рукой, поэтому Чапек подошел к нему.

— Что вы делаете в этом вонючем товарном вагоне? Вы должны вернуться домой со мной.

Они оба начали трясти головами, отчего их тела и плащи задрожали.

— Вы здесь замерзнете или умрете с голоду.

Он подошел еще на шаг и уже собрался было более настойчиво убеждать их, когда Хинц указал на него костлявым пальцем, а затем направил его на свое собственное сердце. Чапек застыл на месте. Что-то в этом жесте напугало его больше, чем если бы он был сделан из заряженного пистолета. Все его слова, забота и ответственность превратились в ничто. Затем Кунц поднял три пальца и кивнул.

— Три чего? — спросил Чапек.

Пальцы задрожали.

— Три часа, три дня, недели, месяца?

Хинц кивнул в знак согласия, как и Кунц.

Затем они оба помахали растерянному администратору, словно прощаясь. Они делали это до тех пор, пока он не вышел из вагона, оглянувшись без всякой видимой причины. В этом жесте было что-то очень трогательное, как у детей, покидающих дом. Он ушел, чувствуя себя потерянным и по-дурацки грустным. Когда он покидал станцию, то увидел небольшую группу рабочих и солдата, слонявшихся у ворот.

— Похоже, что здесь царит необычное оживление, учитывая ужасную погоду.

Мужчины смотрели на него из-под козырьков своих кепок с тревогой и недоверием к таким вопросам.

— Куда направляется весь этот транспорт в это время года? — смело спросил Чапек.

— Восток, — ответил солдат.

Чапек как раз собирался рассказать им о Хинце и Кунце, ожидавших в вагоне для перевозки скота, когда увидел в глазах рабочих что-то такое, что заставило его передумать. Он спросил, более осторожно:

— Когда они уезжают?

Человек, похожий на старейшего из рабочих, отшвырнул окурок, поднял грязную руку к лицу Чапека и тряхнул тремя скрюченными пальцами. Остальные мужчины ухмыльнулись.

— Восток, — сказал он и сплюнул на истоптанный серый снег.