Андре проснулся не сразу, он словно нежился в лучах утреннего солнца, но это не солнце, а Ирия осыпала поцелуями его лицо, скользнув к нему в постель в одной сорочке. Он слегка потянулся и приоткрыл губы, испивая нектар, по которому так истосковался. Господи, как же он соскучился! Он приехал в ночи и не смог увидеться с Ирией. Старший лакей Висенте сказал ему, что она уже спит. Андре вновь возвращался в Ас-Айрас, в полностью отстроенный дом, как странник в поисках приюта. Вид фасада поразил его, как гром посреди ясного неба. Андре словно вернулся в прошлое. Он почти поверил, что вот-вот увидит Амиля, отца, матушку, деда Доситеу, выходящих к нему навстречу по прочному свежеуложенному паркету. Но эти стены не пахли их старым домом, и это неизбежно напоминало о том, что родных тут больше нет и никогда не будет.

Андре выпрямился, не отрываясь от теплого тела Ирии, ее груди, крутых бедер, распалявших его, и накрыл ее собой. Ирия встретила его, обняла ногами и стиснула зубы, сдерживая стон их предрассветной неги. Затем она его поцеловала, будто хотела забраться в его душу и связать их в единое целое.

– Ай, мой король, – сказала она, отрываясь от него на пару мгновений. – Я так давно тоскую по тебе всем телом…

Он заглянул ей в глаза, мерцающие в лунном свете. Ее сила, смелость, буря, бушующая в теле этой женщины, одновременно поражали и пленили его. Все в ней восхищало его, даже ее надменность, с которой она старается держать в узде и людей, и животных. Он набросился на ее шею, спустился ниже, осыпал поцелуями грудь, а она раззадоривала его все сильнее.

Как он ошибся, оставив ее почти на год, чтобы усмирить свою глупую ревность к дону Фелипе. Но однажды вечером, после ужина со столичными знакомыми, на котором он выпил больше, чем стоило, прогуливаясь по безлюдным мадридским улицам, он понял, что глубоко одинок, а не просто тоскует по ней. Тогда он осознал, как скверно ее любил по сравнению с тем, как любила его она. Ирия была свободной, и свобода ее была превыше связей с людьми, превыше Андре с его предрассудками, превыше желаний Доситеу и любого другого человека; ее душа не признавала границ и нарушала их без оглядки. Кто он такой, чтобы ограничивать ее в чем-то из ревности, из своих глупых чувств? Любить Ирию означало принять, что всякая женщина заслуживает тех же свобод, что и мужчина: она, несомненно, являлась живым доказательством того, что это возможно и справедливо.

Этот путь дался ему нелегко, ведь, принимая независимость Ирии, он признавал, что все женщины так же свободны, как и она, а это шло вразрез с его воспитанием: жена, если говорить без обиняков, считалась частной собственностью мужа. После годовой борьбы с собственными предрассудками Андре понял, что его ревность принадлежала не ему, ее навязало ему общество: он думал, что ему полагается ревновать Ирию по той лишь причине, что он мужчина. И тогда вдруг он осознал, какими жесткими рамками ограничены женщины вокруг него, и увидел в Ирии саму революцию.

Чувствуя, как под его губами бьется ее сердце, как она по-животному льнет к его бедрам, Андре не мог поверить в свое счастье. По какой-то неведомой причине она любила его – его, его одного, – и он надеялся, что ее любовь никогда не угаснет. Он сделает все, что потребуется, подольет страсти в ее огонь, будет боготворить ее всей душой, лишь бы пламя ее любви горело всегда. Теперь ревность казалась ему нелепой. Такая нетерпимость в их просвещенный век свидетельствовала лишь о болезненном желании мужчин всецело обладать тем, что они почитали своим. Но никто не может никому принадлежать, и тем более она, независимая Ирия.

Он целовал ее, крепко держа в своих руках, и она содрогнулась под ним, сгорая в том же пламени, жадно прижимаясь губами к его губам, все энергичнее привлекая его к себе. Он шептал, что любит ее больше всего на свете, что его жизнь без нее не имеет смысла: он был бы только пустой оболочкой, странником в бурю, слепым мореходом, сметенным безжалостной волной. Обнимая ее, Андре чувствовал, что рядом с ней сам становится сильнее и лучше, его море превращается в океан, сама жизнь обретает новые краски. Они были прикованы друг к другу глазами, как прикованы друг к другу их души. В пылу обжигающего дыхания, шепота и красноречивого молчания он все больше и больше распалялся такой страстью, какой не испытывал ни с одной женщиной, а она, ненасытная в своем желании, повалила его на простыни, чтобы сильфидой качаться на его волнах, и позволила себе наконец облачить свои чувства в самые смелые слова и формы. Андре сдался на волю той силы, что повелевала его морями, слушая, как их тела соединяются в танце и как Ирия, вручая ему свое сердце и сердце самой их земли, повторяет: «Мой король, мой король, мой король».

Так, отринув все предрассудки, разрываясь от переполняющей их любви и шквала воспоминаний, они достигли экстаза. Андре поцеловал ее в шею, потянулся к губам, и она непроизвольно рассмеялась от счастья. Ему пришлось зажать ей рот, чтобы она не перебудила слуг. Тогда она рухнула ему на грудь и сказала, что любит, сжимая его в объятиях. Андре прикрыл глаза и подумал, что он самый счастливый человек на земле, а рядом с ним – его величайшее сокровище.

Он проснулся, когда утро было уже в разгаре. Там, где недавно лежала Ирия, была лишь пустая постель. Она еще хранила ее тепло и аромат лаванды. Андре оглядел спальню: она почти идеально повторяла его покои до пожара. Прошло меньше суток, и его комната, его убежище, куда он наконец вернулся, вызывала у него странные, смешанные чувства. С одной стороны, он был счастлив, что снова ступал по коридорам восстановленного имения; с другой, все казалось ему подделкой, включая собственную спальню. Бюро слишком новое, дуб, прежде оглаживавший ветками окно, теперь стоял в отдалении, картины совсем другие, у чугунной кровати и туалетного столика нет истории, они были ему чужими.

Андре вскочил с постели и велел слугам натаскать горячей воды в медную ванну. Приведя себя в порядок, он надел безупречный костюм: чистая накрахмаленная рубашка и галстук, завязанный на сентиментальный манер. Сверху он накинул расшитый серебряной нитью жилет с цветочным узором, выпустил из кармана золотую цепочку часов. Натянул отутюженные брюки, заправил их в сапоги и – как последний штрих – набросил темно-синий сюртук в тон. Затем он решил спуститься вниз и почитать за завтраком принесенные слугами газеты, которые он выписывал. Облицованный благородной древесиной зал с камином, украшенным двумя бычьими головами, был просторнее прежнего. Андре сел, и Висенте незамедлительно распорядился, чтобы подали горячий шоколад, бисквит и яйца. Андре устроился поудобнее и справился о своей тете, когда дверь открылась, и та появилась на пороге, облаченная в рабочую одежду; Ирия светилась так ярко, что, казалось, озаряла собой весь зал. Андре тут же поднялся. За ней, как верная телохранительница, следовала Пятая, взмахом руки велевшая Беробрео остаться снаружи.

– Мой король, – сказала тетя, покачивая письмом в руке, – Матильда возвращается в имение. Судя по всему, бедный дон Хайме скончался, и она не хочет оставаться в Мадриде.

– Соболезную ее утрате, дон Хайме показался мне хорошим человеком.

– Он действительно им был. Жаль его, – добавила она сочувственно. – Никто не желал ему смерти.

– Ну, я бы в этом не был так уверен, – отозвался Андре.

– Не говори так, – ответила Ирия, смешливо улыбнувшись и шлепнув его письмом по плечу. – Уверена, Матильда глубоко к нему привязалась.

– Не сильнее, чем к своей свободе. В этом доме женщины ничто не любят больше своей свободы, и Матильда – не исключение. – Андре посмотрел на Ирию, и та ответила взглядом голодной волчицы, желающей поглотить его снова. – И я весьма этим горжусь.

Ирия уселась рядом с ним, Пятая – чуть поодаль. Во время завтрака они обменивались лишь безмолвными репликами, юношескими улыбками и несколько неподобающими жестами. Отхлебнув шоколада, Андре не сдержал смешка при виде того, как Ирия закусывает губу, намекая на свою страсть. Пятая, прекрасно знавшая, что их связывает, ничего не сказала. Возможно, она это одобряла, ведь управляющая была не из тех, кто посещает мессы и полагает, что всякая женщина должна быть покорна и добродетельна.

– Есть новости о Баси? – спросил Андре Ирию, чтобы та перестала вытворять языком непристойности, поедая бисквит.

– В своем письме она говорила, что приедет завтра. И не одна.

– А с кем?

– Со своим сыном.

Андре тут же вскинул голову.

– Господи боже, у нее родился сын! – поразился он. – Ведь не от того плута, что ее соблазнил… дона Артуро, кажется?

– А если и от него? – с вызовом спросила Ирия. – Тогда ты не примешь ребенка?

– Разумеется, приму, малыш не виноват… но ты ведь понимаешь, что это грозит нашей семье еще большим скандалом, чем тот, что уже запятнал наше имя. Не знаю, правильно ли им жить с нами, Ирия.

Она усмехнулась в ответ.

– Не возмущайся так. Что бы ты сделал, если бы я забеременела от мужчины, с которым не состою в браке? – спросила она.

Андре смутился, слыша в ее словах вызов, намек на ночи, что они провели вместе. Как бы ему хотелось сразу избавиться ото всех своих предрассудков!

– Не говори глупостей, – ответил Андре, непроизвольно взглянув на старшего лакея Висенте. Тот смотрел на них, но тут же отвел глаза.

Ирия взяла его за руку, чтобы успокоить.

– К твоему сведению, твоя сестра совершенно здорова. О ней позаботился дон Родриго, маркиз дель Альто-Альбуркерке: он тоже прислал мне письмо и был весьма любезен. На нашем имени больше нет клейма бесчестья. Судя по всему, этот дон Артуро пытался соблазнить Баси по приказу дона Исидро, который хотел вернуть сына домой. Не добившись желаемого от Баси, дон Артуро подстроил все так, чтобы их заподозрили в адюльтере. Мы многим обязаны маркизу: он ухаживал за твоей сестрой, когда она тяжело болела, и помог ей с родами; и это все несмотря на то, что Басилису считали прелюбодейкой. Вдобавок он взялся восстановить ее погубленную репутацию, сообщив правду о случившемся всему Мадриду. Я уже пригласила его к нам; мы отпразднуем встречу, как только Баси с Матильдой обустроятся здесь.

– Дон Исидро обманул собственного сына… Бедный дон Себастьян. Я так понимаю, он не знал о беременности Баси.

– Судя по ее письму, похоже, что так, – ответила она. – Он хочет встретиться с ней, когда она приедет, но посмотрим, простит ли она его.

– Должна простить, – сказал Андре. – Он всего лишь повел себя как человек, оскорбленный в лучших чувствах.

Пятая вскинула голову, и Ирия тоже посмотрела на него. Андре почувствовал, что они глубоко осуждают его за эти слова. Стоящие в сторонке Висенте и лакеи не знали, куда девать глаза, удивленные не меньше хозяина укоризненным молчанием двух женщин. Они имели дело с настоящим матриархатом. Что-то в Андре дрогнуло: возможно, воспитание рвалось наружу, требуя, чтобы он поставил тетку на место: он мужчина в доме. Но эта битва проиграна так давно! Право голоса в имении было только у Ирии, и Андре это не беспокоило. Он принял это, как когда-то принимал волю деда, и к тому же не видел ничего плохого в том, чтобы избавиться от традиционного распределения ролей. И он уже давно научился различать, какие сражения стоит вести, а каких надо избегать, потому что они не имеют смысла.

– Андре, – сказала Ирия, съев еще кусочек бисквита. – Дон Себастьян бросил ее на произвол судьбы… бросил твою сестру, не поверив в ее невиновность. Он предпочел прислушаться к чужим наветам, а не к собственной жене. В результате ее потом еще и ограбили, а она чуть не сгорела в лихорадке. Баси простит его, только если захочет сама, и я не желаю слышать ни слова по этому поводу, если только она не спросит нашего мнения.

Андре едва заметно кивнул. Он снова ощутил на себе взгляды Висенте и лакеев, неприятно пораженных его молчанием. Он посмотрел на них в ответ. Потом отпил и подумал о доне Исидро, пожертвовавшем счастьем своего сына, лишь бы тот остался подле него с супругой.

– Дон Исидро очень неразборчив в средствах, – наконец произнес Андре.

– Боюсь, он уже не исправится, – пробормотала Пятая, и Андре изумленно нахмурил лоб. – Его нашли мертвым в Лас-Медулас вместе с его приспешниками, – добавила она. – Похоже, они упали в ущелье, и волки две недели кормились их телами.

Андре онемел и вернулся мыслями к сыну Ордасов, дону Себастьяну. Ему стало жаль его. Должно быть, он одновременно узнал об обмане отца, о его смерти и о злоключениях Баси и их сына. Конечно, он бросил их, но большинство поступили бы так же, столкнувшись с супружеской неверностью; к тому же он не представлял, что она носит ребенка. Зная характер сестры, Андре подозревал, что дону Себастьяну придется нелегко. Баси была горделива. Даже оказавшись в крайне тяжелой ситуации, сгорая от жара и с ребенком в чреве, она предпочла рожать в одиночестве, нежели в кругу семьи. «Баси ненавидит просить о помощи, – подумал он. – Она берет что хочет и поступает как хочет». Он не сомневался в том, что, не найдя приют у дона Родриго, Баси вернулась бы домой, но как только у нее появилась такая возможность, она выбрала справиться со всем самостоятельно. Далеко не каждая на ее месте поступила бы так же.

– Наконец мы все снова соберемся под крышей Ас-Айраса, – сказала Ирия, прерывая его размышления.

И правда. Андре наблюдал, как Ирия подносит смоченный в шоколаде кусочек бисквита к губам, и почувствовал невероятную гордость от того, что он рядом с нею. Она всего за год сумела отстроить имение, решить вопрос с шахтой и, даже не планируя этого, воссоединить всех оставшихся членов семьи под одной крышей. Она казалась ему титаном среди муравьев. Андре посмотрел на нее, и она ответила ему ясным взглядом. Они опять не смогли отвести друг от друга глаз, и Андре пожелал, чтобы их связь всегда оставалась столь же крепка. Он покосился на Пятую, и та скорчила гримасу, изображая кривую улыбку. С управляющей происходило то же, что и с ним. Она боготворила Ирию и готова была на все ради нее.

Андре расслабился и, прежде чем начать разбираться с делами имения, открыл ежедневную газету «Эль Кламор Публико». Слуги по указанию Висенте убрали посуду со стола, и всего через пару минут они остались втроем. Бегло просмотрев последние столичные новости, Андре поднялся и, тихонько вздохнув, сказал, что ему пора. Он прошелся по новому залу – паркет тут не скрипел, как прежде, – и к нему приблизилась Ирия. Она куснула его возле уха и шепнула:

– Люблю я тебя, дурака.

Андре едва не поцеловал ее, но сдержался, потому что в комнате была Пятая, хотя та и не обращала на них внимания. Он только сжал ее ладонь и быстро чмокнул в щеку, а потом открыл дверь. Вдруг он столкнулся с Висенте, будто бы тот поджидал его или, возможно, собирался войти. Старший лакей чуть-чуть выпрямил спину, спокойный и равнодушный, и посмотрел на них.

– Прошу прощения, дон Андре. Я собирался зайти, чтобы спросить, не требуется ли вам что-то еще.

– Не беспокойтесь, Висенте. Вы можете идти.

Слуга с поклоном удалился. Андре развернулся, чтобы закрыть дверь, и, убедившись, что Пятая задумчиво разглядывает сад через окно, одними губами сказал тете: «Люблю тебя».

Ирия улыбнулась и еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь. Она была полна чувств, и, если бы не дела, требовавшие ее внимания, весь день провела бы с ним. Пятая, казавшаяся молчаливей обычного, медленно подошла к ней.

– Это опасная игра. Если слуги узнают о ваших отношениях, вскоре о них проведает половина Галисии.

– Я знаю, – ответила Ирия, повернувшись к ней.

– Я так понимаю, ты ничего не расскажешь ему о Лас-Медулас.

– Я хочу его уберечь. Если он выяснит, что это наших рук дело, в случае суда ему придется давать показания об этом; к тому же он это не одобрит.

Их разговор прервал тихий скрип за дверью. Обычный звук, который частенько издают доски пола в старых домах, но их дом был совсем новым, и обе они насторожились. Ирия подумала, что за дверью может снова оказаться Висенте. Пятая резко подскочила к двери и распахнула ее. В коридоре никого не было. Выждав несколько мгновений, она снова закрыла ее.

– Лучше не обсуждать это здесь, – сказала Пятая.

– Да, ты права.

* * *

Припорошенная снегом дорога на кладбище показалась ей долгой и тяжелой. Завернутая в черный палантин, Корделия была похожа на ворону: ее глаза запали от горя, а бледность щек отражала душевную муку. Будто белым покрывалом опустилась на Понферраду ее печаль. Сидя в экипаже, Корделия подумала, что пейзаж полностью отражает зиму, царившую в ее душе. Дома, схваченные жестокой стужей; сосульки, замерзшими слезами свисавшие с черных черепичных крыш; прохожие, одетые в серое; торговцы мясом и рыбой в замызганных фартуках; бродячие музыканты и певцы, с чьих губ дробно срывались облачка пара; даже цветочницы с их товаром казались выцветшими, однотонными. Корделия скорбела по Исидро всей душой без остатка. Волки и другие дикие звери разорвали тело ее мужа, и она сейчас ехала вслед за гробом, хранившим лишь остатки кровавого пиршества.

Ей сообщили, что той ночью лошади сорвались в ущелье в Лас-Медулас. «Исидро нравилось делать там остановку по дороге в Мадрид», – твердила она себе целыми днями. Она не сумела вынести этой новости: на нее вдруг накатила такая слабость, что она лишилась чувств. Ей словно вырвали сердце из груди, и теперь она жила в чужом мире. Она неистовствовала. Отказывалась признавать, что Исидро нет в живых, и вся его сила покинула этот мир: он ушел в своих безупречных ботинках, устремив свой пристальный взор в рай, куда идут мертвые.

Кладбище показалось ей бесцветным. Площадь камней и надгробий с бесчисленными именами, таившими в себе желания, устремления, грезы бессчетных людей, которым уже никогда не исполнить свои мечты. Корделия не обращала внимания на могилы: она чувствовала, что жизнь запросила слишком высокую цену, которую она не могла заплатить. Ее скорбь была так велика, что душа ее хотела исчезнуть и никогда не возвращаться. Она представляла тела Исидро и его людей на залитом кровью песке, распластанные по скале, лишившей их жизни, и на грудь Корделии опускалась каменная плита, не дававшая ей вдохнуть.

Когда она вошла в семейную усыпальницу, действительность стала еще больше похожей на страшный сон; перед захоронением она положила розы на крышку гроба и почувствовала, что оставляет здесь половину своей жизни. «А вторую половину я буду совершенно несчастна», – подумала она. Она потеряла мужа, но также она потеряла сына, не явившегося даже на похороны отца. Ее это не удивило. Пришли только несколько слуг и дальних приятелей, еще не слышавших про скандал.

Теперь было повсеместно известно, что Исидро нанял этого бонвивана, дона Артуро, соблазнить Басилису, разрушив ее репутацию и брак собственного сына, только ради того, чтобы вернуть Себастьяна в лоно семьи. Приличное общество неумолимо отвернулось от них. Услышав о произошедшем, Себастьян, поначалу искавший у матери утешения, потребовал у нее ответа – Исидро к тому моменту уже уехал в Мадрид.

– Ты знала.

– Нет, сынок, клянусь, – сказала она, натянув свою лучшую маску.

– Ой, будет тебе, матушка, я ведь хорошо тебя знаю! – воскликнул он со слезами на глазах. – Отец не пошел бы на такое без твоего одобрения; я не удивлюсь, если ты сама просила об этом.

– Не представляю, почему ты так дерзишь. Ты знаешь, что я бы никогда не разрушила твое счастье.

– Я никогда больше не желаю вас видеть!

Это были его последние слова, обращенные к матери, и последний раз, когда она видела сына. После пришла весть о смерти Исидро, и с тех пор Корделия превратилась в пустую оболочку. Без сына, без мужа, лишившаяся того, что любила больше всего на свете. Обессилев, согнувшись под грузом горя, она канула в бесконечную, мучительную тишину. Больше не будет рядом Исидро, из любви к ней готового подчинить своей воле весь мир; не будет ее честного сына, делавшего ее лучше; будет одно только одиночество. После двух недель затворничества она неожиданно получила хорошую новость. То было простое письмо.

«27 ноября 1848 г.

Дорогая сестра, пишу тебе, чтобы сообщить о кончине нашего отца: он ушел из жизни в мадридском особняке два дня назад. Его похоронили должным образом; присутствовали только мы с братом и слуги. Как ты знаешь, у него было мало друзей. Мы не стали сообщать тебе раньше, потому что ты велела похоронить его без твоего ведома. Мы с Мануэлем навестим тебя, чтобы передать твою долю наследства. Мы жаждем наконец тебя увидеть и предлагаем следующее: если ты не против, мы бы хотели приобрести дом неподалеку от твоего, чтобы наверстать упущенное время, которого нас лишил отец.

Твой брат,

Карлос де Рохас, граф Ньеблина».

Она ответила братьям, поведав им о своем горе и о том, с каким нетерпением будет ждать их. «Вы не представляете, как мне вас не хватает, особенно теперь, когда я потеряла все, – говорила она в письме. – Вам не нужно покупать дом, в моем вы найдете все необходимое, но сперва мне очень нужно на время уехать с вами из Испании, предположим, в Париж».

К сожалению, почта добиралась до Мадрида не так быстро, чтобы они присутствовали на похоронах Исидро, но они уже должны скоро приехать. Теперь вся ее жизнь заключалась в них. Они были так ей дороги, так утоляли ее жажду быть главной… Для братьев она по-прежнему пример для подражания, и они способны удовлетворить ее потребность в любви и поклонении; как прежде Исидро, братья станут исполнять ее желания.

Она поехала в экипаже обратно в облаченную в белое Понферраду, вернулась к своему дому, который теперь казался ей темницей. Стоя одна посреди заснеженного двора, она было представила себе, что муж с сыном ждут ее дома. Тишина вернула ее в жестокую действительность – это не так. Слуги, вошедшие в особняк вместе с ней, бросились выполнять свои обязанности, а Корделия направилась в зал на первом этаже, чтобы запереться там и не покидать пределы комнаты. Но с порога она увидела в глубине зала двух человек. Первый, выше ростом, облаченный в опалово-серый костюм, с переброшенным через руку пальто, был ее братом Карлосом. Он унаследовал от отца худощавое телосложение и тяжелый взгляд, от матери – сердечную улыбку. Позади стоял в гранатовом костюме Мануэль: самый маленьких из троих, с аккуратной бородкой, очерчивавшей подбородок, и нетерпеливым огоньком в глазах. Они бросились к ней, чтобы обнять, и Корделия невольно растворилась в их руках, запахах, совместных воспоминаниях, вдруг нахлынувших на нее волной. И хороших: вот они бегут по двору, гоняясь за разноцветным мячиком – Корделия, чтобы его поймать, Карлос, чтобы победить, и Мануэль, чтобы засунуть его в рот. И плохих: вот полупьяный старик ищет их с ремнем в руке, чтобы проучить по какому-то поводу, и она выходит ему навстречу, чтобы принять на себя злую боль их отца.

– Вы даже не представляете, как я по вам истосковалась, мои мальчики, – сказала она и вдруг почувствовала, невзирая на тяжесть последних дней: что-то в ее жизни стало правильно.