Все это время Себастьян разрывался между безумием и отчаяньем. С тех пор как он получил письмо от доньи Эулалии де Толедо, рассказавшей ему об обмане, ему никак не удавалось придумать ничего осмысленного для разговора с Баси. Его вероломный друг принял деньги его отца, согласившись предать Себастьяна и соблазнить его жену, а когда у него ничего не вышло, разыграл фарс, чтобы выставить его обожаемую Баси виновной. И Себастьян попался в ловушку! Он вновь оказался в тени отца, громадной и гротескной, готовой погубить его.

Его так называемый друг, дон Артуро, покинул Мадрид с огромной суммой денег и уехал куда-то в направлении Америки. Более того, согласно письму графини, в столице ходили слухи, что в доме маркиза дель Альто-Альбуркерке Баси родила сына. Себастьян рвал волосы на голове, как одержимый, хлестал себя по щекам, пока носом не пошла кровь. Обезумев от боли, досады и вины, он потребовал ответа от матери (отец уже отбыл в Мадрид), а затем покинул отчий дом, намереваясь никогда туда не возвращаться.

Он обратился в епископат, чтобы отозвать прошение о признании брака недействительным, и устроился в доме в О-Барко, пытаясь навести порядок в голове. Ему нужно было обдумать, как лучше попросить прощения у Басилисы. Терзаясь угрызениями совести, он написал, наконец, в Ас-Айрас, что хочет ее увидеть. Ответ пришел через три дня; за это время он едва не лишился рассудка, наблюдая через окно, как всю Галисию заносит снегом. Послание Ирии де Кастронавеа было простым.

«Дорогой дон Себастьян, моей племянницы сейчас нет в имении, но мы ожидаем ее скорого приезда с вашим сыном. Я немедленно сообщу ей, что вы хотите встретиться с ней и нынче проживаете в О-Барко. Сердечно прощаюсь с вами. Донья Ирия де Кастронавеа».

С тех пор прошла еще одна неделя, и все это время он мучился сознанием того, что стал отцом и бросил жену с ребенком. Он боролся с неумолимыми приступами помешательства, пил и рыдал. Зима замела все дороги; Себастьян получил мрачную весть о страшной смерти отца. Он оплакал его в одиночестве, но на похороны не явился. Он отправил матери письмо с соболезнованиями и просьбой не писать ему. Он приедет на оглашение завещания, чтобы принять отписанное ему наследство, но больше видеться с ней не станет. Для него мать умерла вместе с отцом. Себастьян почувствовал огромное облегчение, когда она сообщила ему в письме, что уезжает из Понферрады в Париж в компании двух его дядь, с которыми Себастьян был едва знаком. Еще одним утешением послужила простая записка от Баси: «Будь завтра в полдень в Ас-Айрасе».

Утром он прибыл туда в своем лучшем костюме. Сидя в одной из чайных Ас-Айраса, он встревоженно ждал появления своей жены, чтобы начать мучительный путь к искуплению грехов.

Он вставал и снова садился, и так нервничал, так сомневался в себе, что у него вспотели шея и подмышки. Наконец он замер у высоких окон, любуясь величественными дикими садами и бегущими средь них дорожками. Каким-то образом папоротники, льнущий к древесной коре плющ, широкие и остроконечные листики щавеля, напоминавшие зеленоватую кожу старухи, – все это несколько успокоило его тревогу.

Дверь резко распахнулась, и вошла Баси в платье кремового цвета с осиной талией, турнюром и коротким жакетом фасона тореро. Очевидно, она нарядилась, чтобы сразить его наповал, и ей это удалось. Он едва не расплакался при виде нее, ее огромных глаз, обрамленных густыми ресницами, – двух ярких лун, отражавших глубокое разочарование. Она подошла, спокойная, как богиня в окружении своей паствы, и остановилась в двух шагах от него.

– Здравствуй, Себастьян.

– Баси, я… – Она смотрела на него, как на что-то крохотное и незначительное, и у Себастьяна сорвался голос. – Я так хотел тебя увидеть и… – Она хранила безмятежное молчание и размеренно дышала, спокойно ожидая, пока он сумеет выдавить из себя что-то членораздельное. Не в силах вынести ее взгляд, но понимая, что заслужил это, Себастьян вновь сделал над собой чудовищное усилие. – Мне так жаль… так жаль, что я тебе не поверил, что был дураком, что послушал чужие россказни. Я никогда не прощу себя за то, что так поступил с тобой, – наконец сказал он и бросился к ее ногам. – Я знаю, что не достоин твоего прощения, потому что сам себя простить не могу.

Она смотрела на него сверху вниз, как богиня сквозь облака. Ее лицо было сухо и жестко, как камень, а сверкающие черные глаза глядели безжалостно. Повисла едкая, тяжелая тишина, показавшаяся ему невыносимой: он чувствовал себя все более маленьким и ничтожным, тенью, а не человеческим существом. Он схватил подол ее платья и умоляюще поцеловал его, заливаясь слезами.

– Мне жаль, мне так жаль, – твердил Себастьян. – Прости меня, молю тебя. Я до конца жизни буду искупать вину перед тобой, сделаю все, что захочешь, только не покидай меня, или для меня все будет кончено. Забудь об этом нелепом разводе и вернись ко мне.

Она продолжала молчать; он не знал, наказывает она его или ей действительно нечего ему сказать. Испепеленный ее взглядом, охваченный стыдом и раскаяньем, он склонился перед ней, как раб. Баси так и осталась непроницаемой, тихой и бесстрастной, словно каменное изваяние. Наконец она дернула за подол, чтобы отобрать его у Себастьяна, и отступила на шаг.

– Встань, – приказала она ледяным тоном.

Он повиновался, как испуганный ягненок перед забоем. Едва встретившись с ее огромными глазами, он отвел взгляд.

– Послушай меня, Себастьян, – сказала она, и в словах ее ощущалось дыхание зимы. – Я тебя не прощаю и не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Ты разорвал нашу связь в день, когда не поверил мне, в день, когда отвернулся от меня перед чужими людьми, и с тех пор ты для меня мертв. – Себастьян замотал головой, из глаз снова брызнули слезы.

– Господь милостивый, Баси, у нас есть сын, хотя бы ради него ты могла бы… – взмолился он.

Баси отвесила ему звонкую пощечину, прервав на полуслове.

– Даже не думай. Не смей использовать моего сына, чтобы вернуть меня, – желчно сказала она. – Мне пришлось рожать его в одиночестве! В доме единственного человека, предоставившего мне приют – мне и тому, кого ты зовешь сыном! Где все это время пропадал его отец?! – Каждое слово ножом резало по сердцу и отзывалось невыразимой болью. – Где ты был, Себастьян?! Жалел себя?! Оплакивал предательство жены?! – Баси медленно успокоилась и снова безжалостно вздернула подбородок. – Раз ты говоришь, что не можешь себя простить, то не смей просить моего прощения, пока не простишь себя сам. Только когда ты сам поверишь, что заслуживаешь прощения, можешь умолять меня о нем. До тех пор единственное, что тебе позволено, это быть отцом. Ты выделишь мне пенсион, достаточный для моих нужд и нужд моего сына, и снова заслужишь право быть его родителем, которое ты утратил, бросив меня в окрестностях Мадрида, где я едва не погибла. А теперь ступай плакаться в подол матери.

Он осторожно остановил ее, ухватив за предплечье; она презрительно посмотрела на его руку. Себастьян немедленно отпустил ее.

– Пожалуйста, пожалуйста, Баси, выслушай меня… позволь хотя бы увидеть сына.

– Ты свободен. Я уже сказала, при каких условиях ты сможешь увидеть его.

Ужасающий взгляд, лишенный ее обычной пылкости, говорил о том, что его мольбы не будут услышаны. Себастьян подобрал шляпу с пола и раненым животным покинул комнату, ссутуленный, побежденный. Мучительная действительность придавила его к земле, и он брел бесцельно, будто в тумане. Он вошел в парадную восстановленного имения, и Ирия де Кастронавеа, приветствовавшая его по приезде, открыла дверь, выпуская его наружу. Одетая в штаны и полушубок для работы в поле, она не удостоила его даже вежливым кивком. И все же он приблизился к ней и заглянул в глаза с надеждой, что она сможет смягчить сердце его жены. Но на лице сеньориты Кастронавеа застыло свирепое выражение, утянувшее его надежду на дно. Он почувствовал себя крохотным, разбитым, потерянным в чудовищном мире, в имении, отстроенном на деньги его отца. И все равно он замер на пороге возле хозяйки.

– Если бы вы могли…

– Дон Себастьян, вам сейчас лучше уйти, – сказала она, и в словах ее звучал холод промерзшей земли. – Моя племянница уже сообщила вам все, что хотела, и никто в нашем доме не скажет вам ничего иного.

Так, с вырванным сердцем, сжимая зубы от боли, Себастьян сел на своего коня и отправился обратно в О-Барко. По пути он осознавал, что у него больше нет дома, нет семьи, ни жены, ни сына, а сам он – живой мертвец, заблудшая, бесцельно плутающая душа, и единственное, что ему остается – бороться за прощение Баси.

Он пришпорил коня и поехал к воротам. Густой туман низко висел над дорогой, по обеим сторонам которой росли дубы, увитые жилистым плющом. Себастьян скакал, и сердце билось у него где-то в горле, а во рту был землистый привкус боли, от которого он никак не мог избавиться. Вдруг средь тумана и деревьев нарисовалась фигура и подозвала его жестом. Себастьян пустил коня шагом, пока не подъехал к высокому лакею. Разглядев на нем ливрею старшего слуги, он остановил коня, утирая слезы.

– Я Висенте, старший лакей, – неожиданно представился слуга. – Прошу прощения, что подкараулил вас подобным образом, на обратном пути, но нас не должны видеть вместе.

Слова этого человека застигли Себастьяна совершенно врасплох. Он подумал, что, быть может, тот хочет передать ему тайное послание, и в нем снова вспыхнула надежда, что для них с Баси еще не все потеряно.

– Что вы хотели?

– Возьмите, – сказал тот, протягивая письмо. – Оно для вашей матушки. Ваш отец говорил, что никогда не будет передавать сообщения через вас, но поверьте мне, эти сведения имеют для вашей семьи первостепенное значение. Как я выяснил на днях, ваша мать уехала из страны, не знаю, куда. Боюсь, будет проще, если вы убедите ее вернуться.

Себастьян удивился еще сильнее.

– Для матушки? Но?.. Что за дела у вас с моей матерью? – с неприязнью поинтересовался он.

–Что же, как угодно…– ответил тот, разведя руками.– Я ваш человек.

– Боюсь, я вас не понимаю, сеньор, – сказал Себастьян и крепче перехватил поводья. – Какой такой человек?

– Я человек вашего отца в имении Кастронавеа. Это я устроил все, чтобы дон Орасио с остальными смогли войти в дом и устроить пожар, – гордо ответил лакей. – И это было нелегко, уж поверьте, этот старый козел, дон Доситеу, заметил меня, и мне пришлось ударить его кочергой по голове.

Себастьян онемел от услышанного. Его стало морозить, на лбу выступил холодный пот.

– Что… что вы сказали?

– Вам не о чем беспокоиться, дон Себастьян. Ваш отец обо всем позаботился. Эти люди, – он махнул рукой в сторону имения, – получили по заслугам. Они погубили мою бедняжку Обдулию. Никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы ее спасти. Я собирался на ней жениться, а она сгинула в тюрьме. Это скверная семья, знаете ли. Бессовестная и бессердечная.

С гримасой ужаса и отчаянья на лице Себастьян взял письмо и, не сказав ни слова, пустил коня в галоп.

– Обязательно прочтите письмо. Там я все объяснил…

Себастьян не желал ничего больше слышать, только стискивал зубы от бессилия, отчаяния, ярости. Оба его родителя были в ответе за пожар, за гибель людей, за весь этот ужас. Очевидно, отец подарил Баси акции именно для того, чтобы Кастронавеа не сдали его властям, и по той же причине их и убил. «Убийцы, бессердечные убийцы», – с отвращением думал он, и слезы рекой текли по щекам, а бьющий в лицо ветер срывал их с его скул.

Он несся, обессиленный, с тяжестью в груди, пока не почувствовал, что вот-вот загонит коня, и тогда взвыл, как одержимый, посреди леса, прямо в седле; он кричал, скача по белому покрывалу, мимо безжизненных костлявых веток; кричал, чувствуя, что лишь выплескивает собственную ярость, зная, что руки его родителей в крови; кричал, понимая, что, как всегда, был в равной мере и зрителем, и актером. Он поднялся на сцену театра и сыграл свою роль по чужому сценарию, но одновременно сидел в партере, слепой, как зарывшийся в землю крот. Наконец, когда в легких уже не осталось воздуха, он стих и остался в безмятежной тишине, пронизанной острой болью.

В О-Барко он приехал уже в ночи и рухнул на кровать, глядя на письмо, которое этот Висенте тайно ему вручил, будто оба они заключали тот кровавый договор. Себастьян долго на него смотрел, поглаживал кончиками пальцев и думал, что, если откроет его, если прочтет, станет соучастником грязных дел родителей. Он хотел было его сжечь, но сказал себе, что, если однажды мать потребует у него объяснений, он сможет швырнуть письмо ей в лицо и назвать убийцей. Разрываясь на части от сильных переживаний, оплакивая потерю всех, кто ему дорог, Себастьян подошел к бюро и положил письмо в неприметный ящичек. Затем он закрыл его на ключ. «Так и хранят страшные тайны: на листках бумаги, спрятанных в маленьких ящичках», – горько подумал он и снова улегся в постель, поверженный отчаянием, сраженный печалью, исполненный единственной надежды: может быть, однажды Баси его простит. Он свернулся клубком, пытаясь объять свое горе, закрыл глаза, желая открыть их снова только в тот день, когда он заслужит ее прощение.

* * *

Матильда вернулась в родовое имение неделю назад, и там ее уже ждала записка от дона Рамиро. В ней говорилось, что, закончив с делами в Мадриде, он устроился в Монфорте-де-Лемосе, чтобы быть рядом с нею, и собирается обсудить с Матильдой и ее семьей один важный вопрос. Она знала, что этот таинственный вопрос на самом деле был предложением руки и сердца. После внезапной смерти и похорон ее супруга, на которых присутствовало полгорода, она унаследовала целое состояние и сделалась очень богатой женщиной. Но ей хотелось сейчас лишь как можно скорее вернуться в милую сердцу Галисию. Закончив со всеми приготовлениями, она послала дону Рамиро письмо, приглашая его в свой дом в Мадриде. На этот раз они встретятся как вдова с холостяком.

Он вошел в парадную, убежденный, что сейчас его представят дону Хайме: несчастный еще не знал, что она теперь вдова. Оказавшись в зале с мраморными колоннами и потолком больше двенадцати локтей в высоту, сев в конце стола, рассчитанного на четырнадцать человек, дон Рамиро наверняка почувствовал себя незначительным.

Матильда вышла к нему позже, облаченная в траур; он не смог сдержать чувств при виде нее, теперь овдовевшей, и расплакался, съежившись в кресле и спрятав лицо в ладонях, стыдясь, что радуется чужой смерти. Она утешила его. Несчастный дон Рамиро корил себя за то, что втайне страстно желал, чтобы дон Хайме исчез, и его кончина глубоко осчастливила его, но также заставила почувствовать себя отвратительно. Матильда тоже испытывала смешанные чувства. «Бедный Хайме, мир его праху, даже представить себе не мог, что его смерть сделает меня счастливейшей из женщин», – думала она теперь, сидя напротив зачитывавшего вслух светские новости Андре. Но все же ей было жаль покойного супруга.

Стоя у окна семейного имения, она смотрела на сад в ожидании приезда дона Рамиро. Он говорил, что будет к полудню и останется на обед и на вечерний праздник. Матильда уже сообщила и Ирии, и Андре, что хочет снова выйти замуж. В отличие от отца и деда, тетя с братом иначе смотрели на то, чтобы принять дона Рамиро в семью. «Выжди положенный срок, чтобы не поползли слухи, и следуй велению сердца, племянница. Тебе, как вдове и к тому же богатой, не нужно мое благословение, но оно у тебя есть, как и благословение твоего брата, насколько мне известно», – сказала тетя Ирия. Хотя, будучи вдовой, Матильда не нуждалась ни в чьем разрешении, чтобы обручиться с доном Рамиро, ей хотелось получить одобрение семьи, особенно брата. Пример Баси показал, что невозможно идти против законов общества: тех, кто бросает ему вызов, ждет участь изгоя, путь, полный боли и разочарований, который может привести к трагической развязке. «Я не хочу быть жертвой, – подумала Матильда, – только не теперь, когда я могу сама решать, как мне жить».

Поэтому, несмотря на желание поскорее обвенчаться с доном Рамиро, она сделает все как подобает, а унаследованные от Хайме деньги – ее деньги – она сбережет. Она возьмет только небольшое приданое и, разумеется, продолжит делать все необходимые платежи. Но дон Рамиро, человек с чистой душой, совершенно не стремившийся к богатству, в любом случае не притронется к ее деньгам. Ведь только они гарантируют ее независимость в случае разрыва их отношений. Матильда прекрасно понимала, что благородному, исключительно честному и обожающему ее дону Рамиро не важны материальные блага. Он желал только ее счастья, и ссора с ним вряд ли возможна.

Итак, это было совершенно особенное утро. Матильда представляла, как он приедет в карете, арендовав ее на свои скромные сбережения, в поношенном, но безукоризненно чистом костюме и попросит ее руки, глядя простодушно и стараясь продемонстрировать самые безупречные манеры, отпущенные простому человеку. Ирия сказала Матильде, что разумно будет пригласить его остаться на обед и на вечернее празднество. Все друзья семьи придут отметить восстановление имения и воссоединение тети с племянником и племянницами, а также с маленьким Адрианом Ордасом-Кастронавеа. К тому же из Мадрида прибудет дон Родриго Кастельяр-и-Фицэрберт, маркиз дель Альто-Альбуркерке, спаситель Баси и защитник чести их рода.

Матильда с достоинством, не торопя время, проходилась по залу, когда черная карета-берлина, запряженная единственной лошадью, появилась на аллее, ведущей к продолговатой площадке у подъезда к имению. Там она остановилась, и два лакея поспешили к дону Рамиро, сошедшему на землю с букетом в руке, не скрывавшему ни своей неуклюжести, ни своего волнения. Охваченная трепетом Матильда спряталась за занавесками и украдкой смотрела, как заходит в дом ее будущий муж. Не сдержавшись, она беззвучно хихикнула при виде того, как он споткнулся на лестнице. «Он так переживает, что не может даже пройти по прямой», – растроганно подумала она. Выждав несколько мгновений, она перевела взгляд на Андре, зачитывавшего в это время новость о том, что в восемь вечера в мадридском театре Принсипе на бенефисе актера Д. Флоренсио Ромеа состоялась премьера «Дона Санчо Храброго», новой стихотворной пьесы в трех актах.

В дверь дважды постучали, и Матильда пришла в волнение, будто снова ждала появления наставника и начала урока музыки. Один из лакеев сообщил, что только что в берлине прибыл дон Рамиро. Как она и рассчитывала, гостя сперва пригласили в кабинет тети Ирии, а теперь та звала Андре присоединиться к ним. Бросив на Матильду понимающий взгляд, тот поднялся, положил газету на стол и одернул жемчужно-серый жилет.

– Не волнуйся, – сказал он и подошел к ней, чтобы поцеловать в щеку. – Ты не представляешь, как счастлив я буду, если ты будешь счастлива. Он лучший из мужчин.

Она обняла его и тоже чмокнула в щеку. Андре покинул комнату, и она отошла к камину, стараясь держать себя в руках. Дон Рамиро сейчас официально просит ее руки; ей казалось это невероятным чудом, а все события последних месяцев – кошмаром, от которого Матильда наконец очнулась, будто ничего не было вовсе.

Спустя короткий промежуток времени, показавшийся ей вечностью, в зал вошел дон Рамиро, одетый в точности так, как она и представляла: в старомодный костюм, потертый, но чистый. В руках у него был небольшой букет, дополненный украшавшими его мелкими полевыми цветами, которые дон Рамиро, несомненно, сорвал сам. Эти его жесты неизменно умиляли сердце Матильды. Она предложила ему сесть на диван, ножки которого были отделаны сусальным золотом, а сиденье расшито сюжетами из мифов. Он принял ее приглашение. Хотя дон Рамиро знал, что она ответит согласием, он все равно переживал, словно перед вынесением приговора.

– Моя дорогая донья Матильда, – начал он, теребя пальцем воротник рубашки, будто тот казался ему петлей на шее, – как я уже сообщил вам в письме…

Он так разнервничался, что сильно вспотел и, раскрасневшись, достал платок, чтобы промокнуть лоб. «А ведь сейчас зима», – подумала Матильда; его стеснительность так забавляла ее, что она едва сдерживала радостный смех. Она подумала, что надо сделать шаг ему навстречу, пока дон Рамиро не лишился чувств; приблизившись, она села рядом с ним и ободряюще накрыла его руку своей. Он смущенно отвел взгляд.

– Я… как я уже сообщил вам в письме… – повторил он. – Я обсудил один важный вопрос с вашими близкими, и они… отправили меня к вам, ведь иначе и быть не могло.

– Дон Рамиро, – отрывисто сказала она, – посмотрите на меня и успокойтесь.

Он поднял взгляд, и наконец их души соединились. Взор его сияющих темных глаз, исполненных томления, разбился, как волна о песок, ласково коснулся ее, будто новорожденного ребенка. Матильда снова почувствовала его искреннее обожание. Она была его музой, как облака, кутающие обнаженное небо, как дождь в дни неразделенной тоски, как огонь в камине зимой. Она обрела покой в преданном взгляде этого человека, желавшего только ее счастья, и улыбнулась ему со всей нежностью вселенной. Наконец дон Рамиро глубоко вдохнул, встал на колено, неловко достал маленькую коробочку, открыл ее и протянул ей. На синем бархате лежало простое и скромное обручальное кольцо.

– Вы согласны стать моей женой?

Матильда ничего не сказала. Она заставила его сесть рядом и запечатлела на его устах нежный поцелуй. Дон Рамиро послушно ответил на него.

– Конечно, да, дон Рамиро. Как только закончится срок траура, мы сыграем свадьбу.