Ирия под дождем добралась до имения. В первую очередь она решила подняться к себе и сменить мокрое платье на сухую рабочую одежду. На то была и иная причина: она собиралась принять дона Марселино в брюках, высоких сапогах и рубахе, опоясавшись шелковым фахином, – пусть дон Марселино видит, что имеет дело не с хрупкой девицей. Люди Пятой проследили за шантажистом, чтобы выяснить, что скрывается за его угрозами устроить скандал; благодаря их усилиям и собственному расследованию Ирия точно знала, что принесла на хвосте эта птица. Раскрыв тайну, она решила, что Андре не стоит присутствовать при этом разговоре. Она не хотела, чтобы отец упал в его глазах. Зачем сообщать ему об этом, ведь Амаро уже мертв? Ирия открыла дверь и вошла в кабинет. Дон Марселино ждал ее, облаченный в свой обычный костюм; жиденькие и будто вечно промасленные волосы он зачесал набок, а его заостренное лицо приняло более угрюмое выражение, нежели обычно. При виде хозяйки дома он поднялся и снова сел, когда она поздоровалась с ним. У него потели руки, он сутулился, будто что-то давило ему на плечи. Ирия улыбнулась ему, устраиваясь возле камина, и бесстрастно перевела взгляд на стену дождя за окном.

– Дон Марселино, полагаю, нотариус уже уведомил вас, что, поскольку мой племянник жив, вам полагается лишь четвертая часть.

– Да-да, он так и сказал, но ведь вам известно…

Ирия подняла руку, чтобы он замолчал. Она заранее заготовила свои сети, чтобы теперь, подобно опасной паучихе, заманить жертву в ловушку. Ее собеседник, пока о том не ведавший, озадаченно затих.

– Я знаю, дон Марселино, знаю, что вы хотите получить обещанные пятьдесят процентов. – Мужичок оживился и принялся потирать вспотевшие ладони. – И потому вы решили меня шантажировать.

– Я лишь хочу получить свое.

– Понимаю, – Ирия дернула уголками губ. – Я готова исполнить вашу просьбу.

Мужичок, не ожидавший подобного заявления, немного выпрямился и не сдержал нервной улыбочки. Ирия пронзительно посмотрела на него, пришпиливая к месту взглядом, открыла один из ящиков письменного стола, достала книгу в тканом переплете и приблизилась к нему грозным скорпионом.

– Так, значит… мы поняли друг друга? – произнес дон Марселино, не то спрашивая, не то утверждая, и глядя на книгу, которую она опустила на невысокий мраморный столик.

– Разумеется, в обмен я прошу лишь об одном… – сказала Ирия, занося жало.

– Можете быть уверены: на моих устах печать молчания.

– О, нет-нет, – проронила она с ликом гарпии, готовясь нанести удар милосердия. – Я хочу, чтобы вы рассказали всю правду.

Как она и ожидала, ее слова застигли мужичка врасплох, и он нервно заерзал в кресле. Ирия сохраняла невозмутимость, наблюдая, как искажается его лицо, то покрываясь испариной, то заходясь судорогой, как рыба, выброшенная из воды и не умеющая вдохнуть.

– Я… я вас не понимаю…

Ирия не торопилась с ответом, предпочитая придавить дона Марселино наступившим молчанием. «Слабое место шантажистов кроется в том, что, стоит тебе узнать их секреты, как все их логические выкладки рассыпаются в прах», – подумала она, скрестив ноги и улыбнувшись.

– Если вы желаете получить свое наследство, – наконец проговорила она, чеканя слова, – вам придется сделать общественным достоянием не только тайные любовные свидания моего брата с юными созданиями, но и ваше сводничество, участие в оргиях за счет моего брата и то, что вы годами шантажировали его, угрожая скандалом.

– Простите… но я не представляю, о чем это вы.

– Еще как представляете, – сказала она и, приблизившись к нему, постучала пальцем по записной книжке. – Мой брат был развратником и содомитом, но еще он любил порядок и все записывал. Вам повезло, когда сгорел Ас-Айрас, но… предусмотрительный по своей натуре Амаро отправлял копии своих записей нотариусу. Здесь отражено все: снятая квартирка, затраченные средства и счета, имена юношей, посещавших это место… – Она зловеще помолчала; дону Марселино узел бабочки все сильнее сдавливал горло, он просунул палец, чтобы ослабить его. – Здесь также говорится и о ваших действиях, о том, сколько стоили юноши, сколько стоили ваши услуги – ведь именно вы приводили их – и даже сколько вы получали за свое молчание.

– Эта записная книжка ничего не доказывает, – сказал он, скребя редкую бородку.

– Это лишь часть доказательств, есть еще письма, – добавила Ирия. – Некоторые написаны вашей рукой, другие отправляли любовники Амаро, вымогая у него больше денег. В них также упоминают и вас. – Она сглотнула. Растерянный, побледневший дон Марселино нервно покачивался вверх-вниз и озирался по сторонам в первобытном ужасе. – Если хотите, можете оскандалить имя моего брата, но поверьте мне: содержимое книги и писем тоже выйдет на свет. Амаро уже не отправят за решетку, а вот вас – да.

Дон Марселино взглянул на нее так досадливо, словно считал, что жизнь к нему несправедлива, потому что отняла у него все, на что он, как человек умный и способный, имел полное право. Но он заблуждался на свой счет. Дон Марселино был посредственностью, вечно сомневающимся приспособленцем, дерзавшим выступить вперед лишь в тех случаях, когда его жалкое существование давало ему маленькое преимущество. Он хватался за такие возможности, как жаждущая наживы крыса, и полагал себя храбрецом, хотя на деле был трусом.

Ирия созерцала его отчаянье без тени жалости и позвонила в колокольчик, вызывая Пятую. Та вошла с карабином на плече, и от ее присутствия комната будто погрузилась в полумрак. Дону Марселино хватило одного взгляда на зловещую улыбку Пятой, чтобы уловить намек. Он немедленно вскочил на ноги, а смесь ярости с беспомощностью, искажавшая его лицо, обернулась паникой. Ирия подумала, что человек, имевший дело с городской гнилью, копавшийся в этой липкой трясине, продававший сластолюбцам человеческую плоть, должен бы проявить больше выдержки перед лицом ее управляющей. Она шагнула к нему и повернула его лицо так, чтобы он смотрел на нее, а не на винтовку Пятой. Ирия пригвоздила его к месту взглядом, подобно последнему удару топора, срубающему дерево, и мужичок отшатнулся.

– Ради вашего же блага надеюсь, что это наша последняя встреча. В противном случае боюсь, что сегодняшний разговор будет не худшим вашим воспоминанием.

Дон Марселино кивнул, мазнув бородкой по груди, и направился к выходу, не говоря больше ни слова. Он открыл дверь, за которой ждали два лакея, готовые препроводить его к воротам. Он выждал пару мгновений, покосился на кривую ухмылку Пятой. По блеску ее глаз было ясно: она хочет вывернуть наизнанку это бледное подобие человека.

Дверь закрылась, и Ирия почувствовала, как сжалось что-то внутри. Она предпочла бы не иметь ни малейшего представления о сношениях брата с молодыми людьми. Теперь она должна была делить эту грязную тайну с покойными членами семьи: с Амаро, Доситеу и даже с Кристиной. Скандал, с самого начала омрачавший брак Амаро, имел отношение к его наклонностям. Застав его в объятиях юноши, Кристина поняла, что он не сделает ее счастливой. Судя по письмам, обнаруженным Ирией под красной обложкой книги, ее будущая невестка хотела расторгнуть помолвку и сделать причину достоянием общественности. Доситеу вмешался, утихомирил кипевшие страсти и предложил соглашение, выгодное обеим семьям. И хотя поначалу Кристина отказывалась идти замуж за Амаро, давление родных, обещание Амаро измениться и – разумеется – любовь к нему привели ее к алтарю.

Теперь Ирия понимала, почему в «карточные дни» Кристина делалась такой мрачной и молчаливой. Она страдала от стыда и унижения, ведь ее муж искал удовлетворения желаниям, которые она утолить не могла. Содомию большая часть общества находила неприемлемой, а Доситеу прекрасно понимал, какие наклонности у его сына. Поэтому он разрешал его вылазки, лишь бы те не были спонтанны: если бы Амаро вновь застукали в постели с любовником, уже ничего было бы не поделать. К несчастью, Амаро связался с дурной компанией в лице дона Марселино, наживавшегося на его нуждах. Ирия не представляла, что бы с ним сделал отец, узнай он о постоянных вымогательствах, но весьма вероятно, что тело разбившегося насмерть дона Марселино нашли бы в каком-нибудь овраге.

Ирия снова опустилась в кресло за письменным столом и стала ждать Пятую. Было очевидно, что управляющая желает обсудить дона Исидро и их планы на его счет. Она уже несколько дней ходила за Ирией по пятам, чтобы начать этот разговор. Ирия, напротив, хотела тщательно продумать дальнейшие действия. Она поправила выбившуюся прядку и потерла ладони; вернувшаяся Пятая закрыла за собой дверь.

– С доном Исидро мы разберемся цивилизованно.

Пятая скривилась. Ее ведьминская сущность жаждала вражеских сердец.

– Как прикажешь, Ирия, – сказала она и закурила трубку – безмолвное свидетельство успешной охоты. – Но мертвые не упокоятся, пока пролитая кровь не будет отомщена.

– Пятая, ты должна мне довериться.

– Я доверяю.

– Тогда позови моего племянника. И мы поставим точку в этом деле, которое так дорого нам обошлось.

* * *

Баси лежала на полу, объятая отчаяньем. Прошло больше четырех недель, а месячное кровотечение так и не началось, вдобавок Баси часто тошнило, и у нее кружилась голова. Мать рассказывала, что во время беременности чувствовала себя схожим образом: она завуалированно пыталась подготовить к этому их с Матильдой. Кристина редко заводила с ними такие беседы, и они давались ей нелегко. Да и им с сестрой, по правде говоря, тоже, но Баси с безмерной благодарностью вспоминала все, что успела рассказать, хоть и не без труда, матушка, объяснив тогда, что не желает, чтобы они пережили тот ужас, который ей довелось испытать в юности во время родов, о которых она совсем ничего не знала…

Баси провела последние несколько недель в одиночестве, печальным призраком расхаживая по особняку, – слуги покинули дом, чтобы их репутацию не запятнал позор ее измены. Когда исчез Себастьян, лакеи за пару дней собрали все его вещи. Неделю спустя на пороге возник человек, сообщивший ей, что мебель заберут, чтобы продать на аукционе. Армия носильщиков вынесла все из дома; теперь тот стоял пустым, как плохонький музей. Тем вечером сопровождавший носильщиков маленький человечек, оказавшийся писарем, объяснил ей, что особняк выставлен на продажу и она должна освободить помещение.

Без денег, ведь приданым всегда распоряжается супруг, без связей, поскольку никто не желал поддерживать с ней общение, она стала бесцельно блуждающим духом, которому некуда пойти. Первой мыслью Баси было обратиться к сестре, но та вращалась в избранном кругу, и Баси не хотела компрометировать ее в глазах мужа и друзей. После долгих раздумий, разрываясь от ярости и заливаясь слезами жалости к себе, она наконец решила написать тете Ирии, что ей нужно вернуться в Галисию, но страх отказа не давал ей довести дело до конца. «Я вернусь, и, если она отвергнет меня, я хотя бы буду уже в Галисии», – подумала она, зная, что родная земля под ногами сама по себе принесет ей утешение. В Мадриде ее теперь не ждало ничего. Баси словно услышала зов корней, ощутила связь с галисийской землей так отчетливо, как никогда прежде. Как там говорила Сельса, ее обожаемая няня? Единение с зеленым мхом камней, с волшебной песней воды, с каштанами, усыпавшими осенние поля, поливаемые дождями… Баси должна возвратиться к своим. Ее небольших сбережений хватит совсем ненадолго. Она не знала, как жить со своим горем, несчастной долей изгоя и ребенком, растущим в ее чреве, но хотя бы она будет там. И, если все пойдет, как задумано природой, через восемь месяцев малыш появится на свет.

Брошенной всеми Баси пришлось самостоятельно уложить одежду и другие свои пожитки в четыре больших сундука. Затем она с большим трудом притащила их в парадную и снесла вниз по раздвоенной лестнице, ведущей на круглую площадку, обрамленную белыми колоннами. Единственным спутником ее стало отчаянье, а корсет с кринолином теперь показались тесной темницей. Баси не хватало воздуха, но ей нужно было выйти на улицу и нанять таратайку с возницей, чтобы вернуться в Галисию. Она не хотела ехать в дилижансе и делить его с простолюдинами. Может, Баси и впала в немилость, но она не вернется в родные земли подобным образом. Наконец после долгих поисков сеньор Густаво Калатрава, извозчик, показавшийся ей достойным человеком, сжалился над ней, несмотря на то, что одинокая дама без сопровождения мужа, торговавшаяся о цене поездки, была зрелищем непривычным и порицаемым общественностью. Она заплатила ему сверх меры, и он уступил, согласившись заехать за ней на следующее утро.

Поужинав луковым супом с черствым хлебом, теперь, ночью, она лежала в полном одиночестве, снова и снова вспоминая, как в мгновение ока рухнул ее мир, когда донья Эулалия застала ее в нежеланных объятиях дона Артуро. После этого она видела Себастьяна всего один раз: следующим утром, на рассвете, когда он заехал за парой вещей, надеясь, по его словам, что ее не будет дома. Взъярившись, она вскочила на ноги, пытаясь объяснить, что произошло в тот вечер, когда ему стало дурно и он удалился в уборную.

– Послушай, Себастьян, – сказала она, встав напротив него. – Это не то, что ты…

– Я не желаю тебя слушать, Баси, – ответил он с искаженным от боли лицом. – Мне слишком тяжело. Ты отрицаешь, что донья Эулалия видела тебя в объятиях Артуро?

Она разбито смотрела на него, а горечь разливалась у нее в груди.

– Не отрицаю, – наконец покачала головой она, и он, горько скривив губы, направился к дверям. Она пошла за ним, пытаясь остановить: – Но все не так, как тебе кажется, Себастьян.

– Уйди, я не желаю тебя больше видеть. – Себастьян миновал ее, кипя от гнева. – Ты надругалась над моими чувствами к тебе, а ведь я тебя боготворил…

– Я не могу тебя отпустить, – сказала она, оступившись от бегущих по щекам слез.

– Уйди!

– Выслушай меня! – завизжала она, плача от ярости.

Разочарование давило Себастьяну на плечи и отражалось в его взгляде; он грубовато отодвинул ее с пути и пошел к выходу.

– Это… это моя жизнь. Я всем рисковала ради тебя, Себастьян, ради жизни с тобой. Ты должен мне поверить: я никогда не была с другим, я бы никогда так с тобой не поступила. Я люблю тебя.

Вдруг эти слова – такие простые – прояснили ее чувства к нему, которые она не облекала в слова, поскольку они были ей непривычны, и те обрели форму, являя свою истинную и неоспоримую природу: она его любит. Но по жестокой иронии судьбы в миг совершенной ее искренности Себастьян абсолютно ей не верил: на мгновение он застыл в тишине, а обернувшись, посмотрел на нее с горшим разочарованием и презрением.

– Прежде ты ни разу не говорила, что любишь меня, Баси, – сказал он, пожимая плечами. – Знаешь, сколько времени я хотел услышать от тебя эти слова? И ты выбрала именно этот момент, когда жизнь, о которой ты мечтала, ускользает сквозь пальцы. Я и забыл, какая ты по натуре. Матушка предупреждала меня о твоем безмерном честолюбии.

– Ее честолюбие не меньше моего. – Вдруг в ней всколыхнулась гордость, заставляя вздернуть подбородок. – Но это не отменяет правдивости моих слов. Я не знаю, почему Артуро меня поцеловал, зачем захотел разрушить так мою репутацию, но уверяю тебя, не я начала это, и я не давала ему повода…

– Хватит лгать! Ты понимаешь, что означает, что ты не можешь этого отрицать? Знаешь, что это значит в глазах общественности? – прокричал он таким голосом, что Баси осеклась. – Тебя видели в его объятиях, льнущей к нему! Видеть тебя не могу, это невыносимо! Я никогда больше не хочу тебя видеть!

С этими словами он выскочил за порог и умчался бог знает куда.

Баси писала ему письма и передавала их дворецкому. Она знала, что Себастьяну придется повидаться с ним, чтобы забрать свои вещи. Письма так и лежали на подносе, стоявшем в кабинете на столе, потом рассыпались по полу, брошенные, как и сама Баси. В те дни, чувствуя себя так, словно увязла в липкой трясине и тина намертво пристала к ее коже, Баси задавалась всего одним вопросом: почему лучший друг ее мужа так поступил с ней? Она винила себя за фривольное поведение, за неуместное кокетство, за наивность, за тщеславие, которое тешило мужское внимание; она как наяву слышала грязные слова, слетавшие с чужих губ. «Дура, какая же я дура», – бичевала она себя все эти дни.

После вечерней молитвы сон вновь, как и каждую ночь до этого, обернулся кошмаром, где Себастьян кричал на нее среди огромного скопления людей, и как бы она ни пряталась, ее преследовали тяжелые взгляды и издевки знати, прежде привечавшей ее. Она видела и себя саму, и глумилась над собой за свое вечное желание всегда быть в центре внимания.

Она проснулась посреди ночи под нестихающий шум города за окном, чье-то пьяное пение и скрип стен особняка, все больше напоминавшего тюрьму. Баси снова провалилась в прерывистый сон, надеясь наконец увидеть лучи рассвета и тотчас же покинуть Мадрид. Из-за беременности она, вероятно, в ближайшем будущем уже не сможет отправиться в долгую поездку, не подвергнув опасности дитя. Она, конечно, не хотела сейчас становиться матерью, во всяком случае не таким образом. Но раз Господь счел нужным подарить ее ребенку жизнь, Баси не отвернется от него. Прикрыв глаза, она сдалась усталости и боли. Ее разбудил звон дверного колокольчика; Баси не сразу поняла, что происходит, но уже стояло утро. Серые лучи зимнего солнца пробивались сквозь мутноватые от пыли стекла. Она сбросила свое единственное одеяло, потерла глаза и щеки. Во входную дверь опять кто-то позвонил; Баси решила, что это, должно быть, извозчик. Она закуталась в шаль. В камине рассыпались прахом последние угли, и весь дом пронизал сырой холод, который источали стены. Поэтому она спала одетой. Баси быстрым шагом спустилась по лестнице – ее била дрожь, пробиравшая до костей, – и открыла дверь, не дожидаясь третьего звонка. Почтальон уже уходил, спускаясь по ступенькам крыльца.

– Извините, – позвала Баси, – вы принесли почту?

Юноша лет двадцати обернулся, кривовато улыбнулся и протянул ей несколько запечатанных сургучом писем.

Она безрадостно взяла их, поблагодарила почтальона и закрыла дверь. Усевшись на один из сундуков, она осторожно осмотрела их. Большая часть предназначалась Себастьяну: писали его друзья. Весьма вероятно, слова сочувствия из-за измены жены. Она решила прочесть несколько посланий, представляя, как новость передается из уст в уста, как ее смакуют, но правда оказалась еще более удручающей: ее удостоили лишь пары строчек – и то не все. Ей уже перемыли косточки и забыли о ее существовании. В дверь опять позвонили, и Баси подскочила на месте. Она подумала, что теперь это точно извозчик, и снова отворила дверь. Так и было: полный седовласый мужчина поздоровался с ней и принялся перетаскивать ее сундуки. Баси спустилась на улицу и окинула взглядом экипаж, который отвезет ее в Галисию. Ее поджидала таратайка с единственной лошадью, старой, измотанной, явно знававшей лучшие времена. Конечно, не четырехколесная карета-берлина, но все-таки она могла как расположиться внутри, так и сесть рядом с сеньором Калатравой.

– Поторопитесь, сеньора, поездка будет долгой, в пути проведем не один день.

Баси не ответила: она так жаждала поскорее покинуть Мадрид, что вскочила на пыльные козлы. Они затрещали, как неугомонные сверчки летом. Когда извозчик закончил загружать ее вещи, он сел рядом и подстегнул лошадь ударом хлыста.

Они направились по главной улице Майор; стоял серый день, в который не хотелось выходить из дома, но вокруг до самой улицы Платериас сновали повозки, носильщики, цветочницы. На пути им попадались нарядные господа в сюртуках, ехавшие верхом; некоторых Баси помнила по званым вечерам. Во всевозможных пролетках восседали дамы: знатные сеньоры и сеньориты из высшего общества, которое навеки ее отвергло. Мужчины игнорировали ее, а женщины обменивались жалящими репликами, прячась за веерами. Но вскоре повозка Баси затерялась возле садов Буэн-Ретиро, и она сказала себе, что, по крайней мере, ей больше не придется видеться с этими людьми.

Они cпустились по улице Альмудена, добрались до моста Сеговия, свернули на аллею Флорида и покинули Мадрид. Баси невольно вспомнила свое прибытие в столицу – она ехала в экипаже с кучером и двумя лакеями, а вещи везли в отдельной повозке. Теперь она уезжала – с запятнанной репутацией, сидя рядом с возницей в старой таратайке, сомневаясь, что та не развалится до конца пути.

За весь день они обменялись едва ли парой слов, исключительно по существу. Сеньора Калатраву молчание не тяготило, а Баси занимали мучительные мысли, которыми она не собиралась делиться с чужаком. Время текло медленно и монотонно, стук колес отдавался в душе и костях. Они заехали на небольшой постоялый двор, чтобы поесть. Перед отбытием из Мадрида сеньор Калатрава взялся закупить все необходимое для путешествия: обед путникам готовили из тех продуктов, что они привезли с собой. Ночевать Баси пришлось на чердаке с крошечным слуховым окном. Он показался ей грязным, затхлым и сырым.

Новый день начался не лучше: он был не менее сер, а резкие порывы ветра грозили заморозить тех несчастных, что неосмотрительно осмелились бросить ему вызов; Баси уставала все сильнее. Когда они ехали по холмистой местности, ей иногда приходилось слезать с повозки и несколько лиг идти пешком, чтобы не нагружать лошадь; временами становилось так холодно, что не спасала никакая шаль. Что хуже, к вечеру разразилась гроза, и ей пришлось ночевать в чистом поле, под повозкой, сквозь щели в которой сочилась вода. Баси почти не смыкала глаз: раскаты грома сотрясали и небо, и землю. Наконец гроза ушла, и Баси забылась неглубоким сном, не принесшим ей облегчения.

Она проснулась, по-прежнему оглушенная после чудовищной ночи, которую не забудет никогда, и удивленно огляделась: сеньора Калатравы рядом не было. Она испуганно вскочила на ноги и бросилась искать повозку со своими сундуками, вещами, драгоценностями и деньгами. Она кричала – сперва звала его, а удостоверившись в своем полном одиночестве, выла от бессилия. Хороший человек оказался просто человеком, обыденным в своей корыстности. Он забрал все, что у нее было. Оставшись одна, без денег, без средств и без связей, Баси села посреди дороги, не зная, что делать: ее переполняли страх, гнев, досада, жалость к себе. Она просидела так больше часа, прежде чем отправиться в путь. Она сказала себе, что все, что ей остается, – добраться до Галисии, которая нынче казалась ей раем. Тучи над головой порой давали ей передышку, но после полудня, в довершение всех ее бед и унижений, снова поднялся ветер, начался проливной дождь.

Цепенея от холода, натянув шаль на голову, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды, Баси шла, сглатывая слюну, с зимней стужей на сердце, с каждым шагом пробирающей ее до костей. Шла по вязкой размытой дороге, проваливаясь в слякоть, поскальзываясь в туфлях на каблуке, будто брела по пролитому маслу. Шла до изнеможения, пока у нее не подломились колени и она не рухнула в грязь, когда порыв ветра сбил ее, вымокшую до нитки, с ног. Тогда она снова закричала под грохот грозы и разрыдалась, молотя кулаками по земле в безбрежном отчаянии. Она поползла к обочине, надеясь укрыться под сенью какого-нибудь дерева, но силы кончились: она так и осталась стоять на коленях посреди дороги. Ее трясло; вспышки молний казались ей преддверием ада. Она вяло встряхнулась: «Переживи эту ночь, Баси».

Она чувствовала себя дурой, проклинала себя, думала, что ей не стоило ни к чему стремиться, желать лучшей жизни, строить из себя что-то – она всего лишь женщина во власти мужчин. У нее не осталось сил даже на плач, и она прижала колени к груди, почти теряя сознание. Глаза закрывались, усталость брала свое, распространяясь по телу. Баси попыталась привстать, как вдруг заметила за спиной какое-то движение. Она обернулась, ожидая увидеть дикого зверя, решившего полакомиться ею, но то был вороной конь, поднявшийся на дыбы, чтобы не затоптать ее.

Баси подняла руку – и рухнула в грязь от изнеможения. Она едва различала силуэт всадника, силы покидали ее, мысли трубили отход, и она взмолилась Богу: если ей суждено умереть этой ночью, пусть все случится быстро.