Корделия ждала, сидя на одном из диванчиков, расставленных вокруг низкого мраморного столика с отделанными серебром и сусальным золотом ножками. Она стратегически выбрала место для встречи с сыном. Он уехал из Мадрида с разбитым сердцем, узнав об адюльтере галисийки с его лучшим другом, доном Артуро. Устроить возвращение блудного сына оказалось не так-то просто. Выяснив, что стал рогоносцем, Себастьян повел себя не так, как полагала Корделия. Он бесследно исчез из мадридского высшего общества. Его отсутствие длилось так долго, что Исидро велел полковнику отправить людей на поиски. После нескольких бесплодных попыток его наконец удалось найти: он прятался у одного из своих старых университетских приятелей. Потрясенный и сломленный, Себастьян отказался ехать домой. «Передайте отцу, что я до сих пор его не простил и не желаю его видеть», – сказал он. Тогда Корделия написала ему письмо, где подчеркнула, что они его родители, что беспокоятся о нем, что, вернувшись, он не услышит ни единого упрека в свой адрес. Если же он этого не сделает, то повернется к родным спиной и может не приезжать вовсе никогда. «Ты должен смириться с последствиями, если хочешь навсегда вычеркнуть своего отца – а значит, и меня – из своей жизни». Потерпев поражение на всех фронтах, прошлым вечером Себастьян вернулся в семейный особняк в Понферраде: обессиленный, жалкий, потерянный. Она не стала с ним разговаривать. Отправила его к себе и позвала только утром. Теперь же она ждала его.

Себастьян вот-вот войдет в эти двери в поисках утешения, которое она была намерена ему предоставить. Корделия приоткрыла глаза, услышав быстрые шаги сына. Он постучал в дверь: она разрешила ему войти, и он замер на пороге. Лицо Себастьяна напомнило ей изможденных натурщиков Эль Греко – вытянутое, искаженное, с залегшими под глазами тенями. Он покаянно смотрел на Корделию из дверей, сожалея, что не слушал ее советов. Она ничего не сказала, лишь протянула к нему руки, и Себастьян, подобно новорожденному ягненку, шагнул к ней нетвердой походкой, упал на колени и горько расплакался, уткнувшись в подол ее платья. Она погладила его по волосам, перебирая растрепанные пряди, будто наводила порядок в его расстроенных чувствах. Иногда он мотал головой; иногда покачивался, как безутешное дитя. Корделия, будучи хорошей матерью, успокаивала его, бормотала слова утешения, стала плотиной, принимающей на себя поток его боли. Она шептала, что любит его и никогда не оставит. Так она незаметно обозначила разницу между собою и изменницей-женой. «Материнская любовь должна быть безоговорочной», – подумала Корделия. Она не понимала женщин, бросавших новорожденных детей на произвол судьбы: у них, должно быть, что-то не в порядке с головой. Корделия никогда бы не отказалась от своего ребенка – поэтому ей так нужно его вернуть. Басилиса, несомненно, была ему хорошей женой, но имела слишком тесную связь с трагической историей и естественным врагом, каким являлся дон Доситеу. Корделия не ревновала из-за того, что Баси – на какое-то время – поселилась в сердце ее сына, но отдаляться от матери тот не должен был.

– Ш-ш, Себастьян, не терзайся, родной, – сказала она. – Эта девчонка тебя не любила. Она обвела нас вокруг пальца.

Себастьян, заливающий слезами подол ее платья, только дрожал от боли и стыда.

– Твой отец говорил с юристом, – добавила она, продолжая утешающе перебирать его пряди кончиками пальцев. – Закон позволяет тебе развестись с ней, и хотя он не разорвет священного союза между вами, так тебе не придется жить с прелюбодейкой под одной крышей. Но, если повезет, мы сможем добиться признания брака недействительным, ведь она вышла замуж без согласия родителей. И тогда ты сможешь жениться снова.

Себастьян поднял влажное от слез лицо и измученно посмотрел на нее.

– Матушка, я не хочу ни на ком жениться… – пробормотал он. – Я сломлен, я ничто без нее. Для меня ничего уже не будет прежним… Мне недостает храбрости даже решиться на развод.

Корделия приподняла его лицо за подбородок и дала ему пощечину. Себастьян потрясенно прижал ладонь к щеке; в глазах его отражалась гремучая смесь эмоций.

– Эта женщина нанесла нам оскорбление, запятнала наше имя в глазах всего высшего общества столицы самым наихудшим образом, а ты покорно принимаешь звание рогоносца. Ты Ордас! Однажды ты унаследуешь титул и состояние, а она исчезнет, как призрак.

Себастьян смотрел на нее; глаза Корделии сияли обжигающим пламенем, способным подчинить себе чужую волю. Сын чуть отстранился и кивнул, словно на него постепенно снисходило осознание, что супружеская жизнь кончилась. Баси так сильно ранила его, что прощению не бывать. Помирившись с ней, Себастьян так и остался бы одураченным рогоносцем, презираемым всеми.

– Да, матушка, – неуверенно согласился Себастьян и утер покрасневшие щеки. – Я должен заставить ее исчезнуть.

Корделия кивнула и поднялась на ноги. Она подошла к столу и налила сыну рюмочку хереса. Себастьян сел, одергивая сюртук, будто старался вернуть себе запятнанное неуместными слезами достоинство, и разом осушил ее. Она прошлась по комнате до окна с видом на площадь Девы Марии, Обретенной в дубе, сверкающую под дождем и окутанную белым светом. Над городским пейзажем возвышался собор, а на площади перед ним сновали прохожие – приходской священник, пожилые крестьяне, мужчина, ведущий на поводу груженого сыром мула, мальчишки, помогающие родителям перетаскивать тюки ниже по улице Комендадор. Корделия замерла на несколько мгновений, спиной ощущая сыновнее горе: Себастьян силился сохранить самообладание и не расплакаться снова. Он казался таким хрупким, что Корделии захотелось еще раз его встряхнуть. Если бы здесь был его отец, он бы, вероятно, так и поступил. Но она благосклоннее относилась к чужим слабостям и извечной привычке каждого бесхребетного человечка строить из себя жертву. Плакать в ответ на боль и тоску полезно для здоровья, но только не когда ты выставляешь напоказ собственную слабость с той лишь целью, чтобы пробудить в других жалость.

– Супруга пыталась связаться с тобой после того происшествия?

– Она пыталась устроить встречу через друзей и слуг… Передала мне несколько писем. Я не стал с ней говорить.

Она вздохнула, одобрительно взмахнула рукой и снова села напротив сына.

– Слушай меня внимательно, Себастьян, – сказала она. – Крайне важно, чтобы ты отдалился от нее. Не принимай ее у себя, не встречайся с ней, никак не связывайся с изменницей до развода. – Себастьян только кивнул, напоминая школьника, выслушивающего нотации. – Теперь отдохни в своих покоях, а после мы поговорим с твоим отцом.

Сын молча посмотрел на нее, осознавая неизбежность встречи с Исидро лицом к лицу, и едва смог кивнуть в ответ. Он вышел, но его безутешное горе осталось, накрыв комнату тяжелым пологом. Как бы ей хотелось, чтобы сын унаследовал ее выдержку, чтобы умел стойко встречать жизненные невзгоды, не принимая на себя роль жертвы.

Она снова взглянула на переливающуюся перламутром площадь за окном и вспомнила, как крепко поцеловала мужа, когда тот сообщил ей о скором возвращении сына. Исидро, всегда слегка красневший под ее напором, шепнул ей на ухо: «Я же говорил, что все устрою». Ее всегда очаровывали его победы: как он подчинил своей воле этого юного бонвивана, дона Артуро. Тот был знатного рода и жил на пенсион своего дяди, старого холостяка, чьи титулы и состояние он должен однажды унаследовать. Но аристократы зачастую имеют привычку тратить больше, чем могут себе позволить, и граф Саламедина совсем не исключение. Дорогие костюмы, порочные женщины, гуляния и выпивка без меры – вот из чего состояла повседневная жизнь графа; в конце концов он влез в долги, и кредиторы ждали его под дверью его лондонского дома. Поэтому ему пришлось покинуть Англию и осесть в Мадриде, где он еще не так глубоко погряз в долгах. Исидро заплатил по его счетам и добавил от себя внушительную сумму – за это дон Артуро обязался соблазнить жену его сына. Задача идеально соответствовала его амплуа сердцееда. Поначалу он сопротивлялся, поскольку не хотел обманывать своего друга, но стоило показать ему деньги, а беспощадным кредиторам – по указке Исидро – возникнуть на пороге, как тот уступил. Договор был заключен, и вскоре Исидро стали приходить письма, в которых дон Артуро рассказывал, что задача выдалась не из легких: хотя девушке нравилось кокетничать, он был уверен, что та никогда не пойдет на измену. Исидро пришлось настоять на своем: «Тогда выставьте ее прелюбодейкой, даже если она таковой не является». Так были сплетены сети, целью которых было запятнать репутацию Басилисы и вернуть Себастьяна домой.

Корделия тихонько усмехнулась, сражаясь с сантиментами, которыми пропахла комната после общения с сыном. Ей нужен был глоток свежего воздуха, она открыла окно и вышла на небольшой балкончик. Там Корделия глубоко вдохнула и сказала себе, что печаль и безмерные страдания сына нужно как можно скорее выветрить. Басилиса была не более чем дурным сном, и, если все пройдет должным образом, церковь признает брак недействительным. Желанный участок земли и щедрое денежное пожертвование наверняка послужат убедительными аргументами. Это было лишь вопросом времени: вскоре муж придет к ней с новой победой, а она опять одарит его поцелуем, чтобы щеки его заалели, как она любит.

* * *

Дождь полил как из ведра, и она перешла с шага на бег, бросаясь к ближайшему укрытию – восьмиугольной беседке, расположенной в отдаленном уголке садов в Карбальейро. Она схватила племянника за руку и увлекла его в беседку, где их взгляды встретились – и они, как всегда, не смогли оторваться друг от друга. Но в сияющих глазах Андре читалась новая тревога. Его терзал демон ревности; выпустив ее ладонь, он выдавил из себя поблекшую улыбку. Он прошелся по беседке, отряхиваясь от воды, словно искал повода не смотреть на нее: он бежал от огня, хотя и промок до нитки. Оба они несколько дней откладывали разговор о доне Фелипе. В первую ночь Андре поведал ей обо всех своих перипетиях, о коварных планах дона Исидро и подосланных им убийцах, а потом озвучил не дававшее ему покоя:

– Кажется, дон Фелипе – весьма благородный человек.

Понимая, о чем зайдет речь после этих слов, Ирия резко прервала его.

– Сегодня для меня произошло чудо. Увидеть тебя снова… Поэтому, если ты не против, вернемся к этому разговору через несколько дней.

Андре проглотил раненую гордость, тревогу и ревность оттого, что видел ее с другим, и стал ждать, когда можно будет поговорить обо всем, что его волновало. С того вечера Ирия всю себя посвятила ему. Он вырвался из лап смерти, и Ирия не желала проводить ни минуты вдали от него, без его смеха, его шуток, после смерти близких сделавшихся сдержаннее, его запаха, его ласки. Они очутились в раю на земле, но в нем стояла зима: запретный плод – этот страшный разговор – угрожающе висел над ними. Они обменивались вежливыми фразами, беседовали о работе, об этом типе Марселино Видале, друге и наследнике отца Андре, которому Ирия не придавала особого значения. Они говорили об Исидро, о сестрах Андре, от которых давно не было весточки. Но под конец каждой встречи незатронутая тема давила на них обоих, и лицо Андре неизменно принимало мрачное выражение. Поэтому каждый ночевал в собственной спальне. Днем они изображали холодную любезность, держали друг друга на расстоянии, едва касаясь волос или кончиков пальцев. «Мужчинам не дано понять, что женщина может испытывать влечение к другому», – подумала Ирия. Наконец этим вечером она взяла его за руку и потащила в беседку под дождем.

– Настало время спросить о том, что тебя интересует, Андре, – сказала она, стряхивая воду с волос. – Подумай, стоит ли задавать этот вопрос и сможешь ли ты вынести ответ, потому что лгать я не стану.

Андре страшно посмотрел на нее, напуганный ее предполагаемым ответом.

– Вы с доном Фелипе…

– Провели вместе ночь, да.

Андре изменился в лице, разрываясь между стыдом и гневом. Новость эта для него была подобна извещению о смерти. Он сжал кулаки и принялся бесцельно мерить шагами беседку. На его глазах выступили слезы, а душа в них захлебнулась, он на миг задержал дыхание. Андре чувствовал себя оплеванным: после его смерти она попыталась заново построить свою жизнь с другим. Ирия подошла к нему и опустила ладонь на его предплечье.

– Дон Фелипе просто утешил меня в горе, – сказала она, а он едва сдерживал всю свою страстную любовь, стыд за неуместную ревность и уязвленную гордость. – Но это в любом случае не твое дело, мой король.

Ирия знала, что ее безжалостная искренность ранит его сильнее: она этого не хотела, но лгать ему не намеревалась. «Я не стану собственностью мужчины, как бы я тебя ни любила».

– Наверное, я должен что-то спросить, Ирия, – сказал он. – Разве ты не?..

– Нет, – перебила она. – Ты был мертв, Андре. И дон Фелипе поддержал меня.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответил он. – Я понимаю, ты считала меня погибшим… но сколько времени прошло с моей предполагаемой смерти? Ты могла выждать срок траура.

– Нет, – отрезала Ирия. – Как я и сказала: не твое дело, с кем я делю постель. Мы с тобой занялись любовью всего один раз.

– Ты так говоришь, словно я для тебя – лишь строчка в бесконечном списке.

– Очевидно, этими словами ты намеревался меня оскорбить, – откликнулась Ирия. – Ты обижен, и твой разум затуманен ревностью.

– Я в своем уме, – ответил он. – Я лишь говорю, что ты могла бы подождать немного дольше.

– Скажу только, что все мы скорбим по-своему…

– Я понял, как ты скорбела.

Ирия влепила ему пощечину.

Увидев, что она удаляется прочь, Андре схватил ее за руку.

– Нет, пожалуйста, не уходи, – вдруг взмолился он, сжимая ее ладонь в своих. – Прости, прости меня.

Андре прижался лбом к ее лбу.

– Разве ты не видишь, любимая, как я погибаю от ревности, – сказал он. – Мне невыносима мысль о тебе в объятиях другого.

Ирия подняла его голову за подбородок и прожгла Андре пылающим взглядом.

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой и не собираюсь раскаиваться в содеянном, мой король, – твердо сказала она. – Ты должен выбрать между ревностью и мной.

Ирии был понятен его порыв – слишком сильный для натуры Андре, не привыкшего к неистовым страстям. Ей-то они хорошо знакомы. Она так же ревновала, когда на горизонте появилась сеньорита Магдалена. Поэтому теперь Ирия смотрела на него с нежностью, но и с решимостью. Его гнев возрастал от досады, вызванной невозможностью изменить прошлое. Знать, что любимую ласкал другой, – страшное оскорбление для мужчины, рвущее на части его душу.

Андре взглянул на нее, и их сердца снова зашептались на тайном наречии влюбленных. Он погладил ее по лицу; она смотрела на него, стиснув зубы; несколько прядей ее волос выбились из прически.

– Ирия, – сказал он, немного успокоившись, – я знаю, что ни в чем не могу тебя упрекнуть. Знаю, что ты считала меня погибшим, и верю твоим словам о том, что дон Фелипе утешил тебя в горе, но мне так тяжело это принять, достаточно только подумать, что… Это тяжело.

– Во мне нет раскаянья, – сказала она, устроив ладонь у него на щеке. – Особенно теперь, когда ты оправился от ран, остальное мне неважно. Надеюсь, тебя утешит, если я скажу, что никогда бы не пошла на это, зная, что ты жив.

Андре взял ее руки в свои, и они застыли, держась друг за друга, как статуи в саду. Она слушала его сбитое дыхание, он окунался в глубокую зелень ее глаз, пронизывающую всю его жизнь.

– Мне нужно время, потому что сейчас я все время представляю тебя в его объятиях и чувствую себя… брошенным, и злюсь страшно; я знаю, что это несправедливо по отношению к тебе, но я ничего не могу с собой поделать. Я умираю от ревности, от… тоски и так тебя люблю.

– Ай, мой король! – воскликнула она и коротко поцеловала его в губы. – Боюсь, я тебе не помощница в этой борьбе, ведь борешься ты сам с собой. – Она обхватила его лицо ладонями, прижалась губами к его губам, разомкнула уста и отдалась чувству, стремившемуся поглотить ее, как в ту вечную ночь, разделенную на двоих.

Он птенцом последовал за ней и обнял за талию, огладил изгибы ее тела и разжег пламя отчаянным поцелуем. Упершись друг в друга, они сгорали, растворялись в поцелуях и желании. Ей хотелось слиться с ним прямо в беседке, он отчаянно желал снова обладать ею. Ирия отстранилась, поцеловала его в шею и устроила голову у него на груди, чтобы услышать, как быстро бьется под жилетом и накрахмаленной рубашкой его сердце. Они замерли, затерявшись среди страстей, утратив связь с окружавшим их миром, вне времени, под пологом ливня, скрывавшего их от чужих глаз.

Застыв, они долго слушали дыхание друг друга, волнами скользившее по мягкому песку, в священной тишине, которую они боялись нарушить. Они хотели исследовать горизонты друг друга, отделить этот миг в саду от иной жизни, медленно поглощавшей их, грозившей развеять чары одним движением. Наконец под завесой проливного дождя, в разметанных чувствах, Андре сделал шаг назад, и Ирия вскинула на него взгляд, без слов выражая свою любовь и тоску.

– Хозяйка! – позвали снаружи.

Они машинально отскочили друг от друга: волшебство торжественной тишины было нарушено. У подножия лестницы в монтере и плаще стояла бесстрастно наблюдавшая за ними Пятая. У Андре сердце пропустило удар, но при взгляде на Ирию он понял, что ту присутствие управляющей ничуть не волновало. Словно не было ничего страшного в том, что Пятая видела, как они обнимают друг друга. Ирия повернулась к Пятой и дернула головой, веля объяснить причину ее появления.

– Прибыл дон Марселино Видаль, – сказала Пятая.

Андре непонимающе посмотрел на Ирию – что этот тип забыл в имении?

– Позволь мне заняться этим, – сказала она, целуя его в щеку, – твое присутствие необязательно.

– Но я хочу…

– Андре, так будет лучше, – прервала его Ирия. – Доверься мне.

– Но, Ирия, ты сбрасываешь меня со счетов…

– Ничего подобного. Я прошу тебя довериться мне, – сказала она, погладив его по щекам.

– Ладно, – уступил он, зная, что, когда Ирия говорила с ним таким тоном, переспорить ее невозможно.

– Сегодня вечером, после ужина, мы обсудим дона Исидро и его предложение о встрече, – сказала она и направилась к безмятежно стоявшей под дождем Пятой.

Андре отпустил ее руку, как вдруг Ирия приблизилась к нему, поднялась на цыпочки и шепнула на ухо:

– Если ты готов забыть о том, что было у меня с доном Фелипе, приходи ко мне сегодня ночью. Но если нет, то не стоит.

Она ушла, оставив его одного в беседке с объятой огнем душой и сбившимся дыханием. Силуэт Ирии растворялся в жемчужной пелене дождя, а Андре неотрывно смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом цветника. Оставаясь в беседке, Андре отряхнул сюртук и присел на одну из каменных скамеек. Он погрузился в раздумья о недавнем разговоре, о тревожащих его воспоминаниях и о своей израненной гордости. Вдруг перед глазами всплыло лицо дона Фелипе, и мука от невыносимости произошедшего внезапно выросла стеной, увенчанной зубцами, преодолеть которую не так-то просто. Он не знал, как долго она будет стоять у него на пути, и потому не мог явиться в спальню своей тети: он не придет к ней, пока его ревность не исчезнет без следа. Если он пойдет на поводу у обуревающих его чувств, желания, жажды близости, не снеся эту стену, то обречет себя на годы боли и гнева. Достаточно и того, что он, брызжа ядом, обвинил ее в распутстве. Этого не должно повториться. Не с Ирией. Ведь если он и был рожден для какой-то высшей цели, то только чтобы любить ее всей душой и составить ее счастье.