Андре поправил серый сюртук и посмотрелся в зеркало. Аккуратная прическа, жемчужный костюм, узорчатый жилет, новенькие ботинки – шрамы от пережитой трагедии сделались совершенно невидимы. Один он знал, что они никуда не исчезли. Он резко развернулся, как только дон Косме сообщил, что дон Исидро с его людьми, включая однорукого дона Орасио, ждут их внизу. Встречу Ордасов и Кастронавеа решено было провести в доме в О-Барко, где они сейчас и находились.

Андре достал платок и вдохнул цитрусовый аромат с тонкой ноткой лаванды. В отличие от него, Ирия по своему обыкновению встречала гостей, с которыми предстояло обсудить важные дела, в рабочей одежде.

Их былое взаимопонимание улетучилось. Между ними выросла слишком высокая стена, возведенная ревностью, от которой он так и не сумел избавиться. С того разговора прошел месяц, и Ирия не переставала видеться с доном Фелипе; они ездили верхом, ходили на пикник и званый ужин. Она часто приглашала его и при этом говорила, что разорвала с ним интимные отношения, но не собирается разрывать дружеские.

– Ты могла бы перестать видеться с ним и положить этому конец, – сказал он ей как-то вечером, и каждое слово было исполнено надежды.

– Я никогда на это не пойду, мой король, – укоризненно ответила она, глядя на него своими дикарскими глазами. – Это не мой путь.

Больше он с ней не спорил, держа свое одиночество и тоску при себе: он хорошо знал Ирию и понимал, что, если она заметит глубину его недовольства, он потеряет ее навсегда. Она никогда не допустит, чтобы кто-то приказывал ее сердцу: оно неукротимо, и завладеть им не способен никто – даже Андре.

Он тоже принимал ее приглашения на эти прогулки и выезды, чтобы быть рядом, притворялся, что не было ничего неестественного в том, что его любимая женщина прогуливается рука об руку с доном Фелипе, ее бывшим любовником, который надеялся вернуть Ирию в свои объятия и сделать своей женой. Андре не мог смотреть, как она приближается к этому человеку. Он напрягался и чувствовал, как его вежливые манеры и приветливая улыбка становятся натянутыми, а взгляд – потухшим. Как бы ему хотелось не видеть больше этого дона Фелипе. Он молча страдал, смотря им вслед: она опиралась о его предплечье. Андре не был для нее единственным. Все, что он знал об Ирии, испарилось – будто бы испарился он сам. Она казалась другой: ее смех, ее любезность, ее сила – все принадлежало незнакомке. Почему она так к нему жестока? Что стало с их прежней близостью, когда хватало одного взгляда, чтобы понять друг друга?! Куда подевались их игры, веселье, нежность?! Но после, обезумевший от несбыточных желаний, он понимал: в нем говорит его ревность, жажда обладать ею, стремление стать хозяином положения и вернуть все «как было», хотя в действительности ничего не изменилось, лишь он стал смотреть на нее иначе, а раньше ему бы и в голову не пришло ревновать ее к каждому – будь то мужчина или женщина, – с кем ей довелось сблизиться и поддерживать связь, разбираясь с управлением владениями.

Так Андре и выживал – то терпя кошмарные званые вечера, то радуясь проблескам, когда они оставались наедине и появлялась его прежняя Ирия. Он дорожил мгновениями, когда она возвращалась к их былой близости, и чувствовал себя жалким, оттого что внутренне проклинал Ирию, когда видел, что вновь теряет ее. Он понимал, что борется сам с собой, и знал, что терпение – это та добродетель, что вернее всего поможет ему вернуть ее. «Она любит тебя и только тебя, она бы никогда тебе не солгала», – твердил он, стоя перед зеркалом. Он сказал себе, что нельзя поддаваться ярости и бессилию, нельзя обвинять ее в распутстве и игре с его чувствами.

Андре покинул спальню, спустился в парадную и стал ждать, когда Ирия выйдет из кабинета. «То, что сейчас будет с доном Исидро, еще раз подтверждает, что все решения она принимает без тебя, – внезапно подумал он и тут же укорил себя: – А разве она не всегда так делала, дурень? Не слушай голос ревности, или потеряешь ее». Противоречивые мысли начали терзать его не так давно. Он неделями задавался вопросом, не отстраняет ли его Ирия от управления семейными делами, как в случае с Марселино Видалем; она принимала решения, с которыми Андре был не согласен, как вот-вот случится с доном Исидро. В большинстве случаев Андре приходил к выводу, что в нем говорит обида на нее. Но все же она так непреклонна… Ирия не перестанет встречаться с доном Фелипе, потому что она слишком дорожит своей свободой, и не пройдет по коридору в спальню Андре, пока ревность живет у него в сердце. К своему собственному отчаянью, Андре не представлял, как исцелиться от этого недуга, иногда ему даже не удавалось держать себя в руках, и он беспомощно сжимал кулаки, сотрясаемый чудовищной силой любви, заставлявшей его бесцельно скакать верхом в дождь и кричать от бессилия.

Появилась Ирия в сопровождении Пятой. Она погладила его по щеке, хотя оба они не забыли о своих разногласиях: Андре считал, что дона Исидро надо отдать под суд, расквитаться с ним при помощи закона, но Ирия придерживалась иного мнения. «Мы ничего не докажем. Прошло столько времени, что дон Исидро наверняка уже избавился от улик в шахте, а что касается имения… Из доказательств у нас только увечье его наемника и твои показания. Никто, кроме тебя, не видел этих людей. Вдобавок ты даже не был свидетелем того, как они поджигают дом, и все они уже мертвы. Остается твое слово против слова дона Исидро», – сказала она. Ирия считала, что лучше забыть обо всем произошедшем и пойти на мировую с доном Исидро. «Месть никого не вернет, лишь прольет больше крови. Я не стану рисковать тобой». Он возразил: может быть, их видел кто-то другой, и еще удастся навсегда отправить негодяев за решетку. Но Ирия была непреклонна, и Андре вышел из себя – отчасти из-за ее отношений с доном Фелипе, отчасти из досады, что она ему не принадлежит. Наконец вмешалась Пятая и положила спорам конец: «Дон Андре, я сильнее всех хочу иного исхода, но хозяйка уже все решила. Не настаивайте больше».

– Прости, что повысил голос, – сказал он. – Это неприлично и… прости. Ты глава этого дома и нашей семьи, я никогда ничего не имел против и впредь не буду.

Она встала на цыпочки и укусила его за ухо.

– Мой король, тебе не за что просить прощения.

Она сбивала его с толку.

Исидро с доном Орасио и полковником Феликсом де Монтекастро ждали прибытия Ирии де Кастронавеа. Их разместили в довольно просторном зале с тремя высокими окнами, выходившими во внутренний дворик с изящным фонтаном. Исидро немного выпрямился, одернул кружевные манжеты рубашки, поправил узорчатый жилет. Он снял цилиндр, оставил трость в левой руке, облаченной в перчатку, и с большой осторожностью повесил пальто на спинку одного из кресел, молчаливыми стражами расставленных вокруг длинного обеденного стола на восемь человек, торжественно стоящего в центре комнаты. Его столешница была украшена филигранной деревянной инкрустацией с гербовым щитом рода. Исидро прошелся по залу, провел ладонью по столу, миновал лучи света, в которых витали пылинки. «Холодный и солнечный день выдался сегодня».

В первый раз он был здесь – в этой самой комнате – много лет назад, когда пытался убедить твердолобого дона Доситеу не совать нос в его дела. В тот день старик предупредил его: «Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой». Галисиец наверняка намеревался исполнить угрозу, но, если подводить итоги, Исидро потерял только нескольких человек под началом дона Орасио, да тот стал калекой. А Кастронавеа потеряли половину своей семьи и главное родовое имение. Он чувствовал, что одержал победу, хотя и не безоговорочную, ведь пришлось признать существование серебряной руды и надо было отправлять деньги бесполезным чиновникам.

Исидро кашлянул, и дон Орасио вытянул за цепочку карманные часы, чтобы узнать, сколько времени. Полковник тем временем расхаживал по комнате, прямой, как палка: вероятно, пытался выглядеть важно. На мгновение Исидро засмотрелся в окно, разглядывая крыши О-Барко, блестящие и матовые после ночного дождя: хорошо бы эта донья Ирия оказалась сговорчивее дона Доситеу. Ей наверняка уже известно, что это он подстроил гибель ее родных, и соблазн отомстить велик; однако если она неглупа, то поймет, что сама запятнает руки кровью, если не пойдет на мировую. «На войне потери всегда несут обе стороны, а скотоводы потеряли уже достаточно».

У него за спиной открылась дверь; выждав мгновение, он обернулся и увидел сумасшедшую управляющую, спасшегося от смерти вместе с тайной Наседейро младшего внука дона Доситеу и женщину лет тридцати – донью Ирию де Кастронавеа. В чертах ее лица было что-то несгибаемое, а смотрела она так, как обычно глядят мужчины. Она и одевалась, как мужчина: плотные брюки для верховой езды, мачете на поясе, высокие сапоги, плащ за спиной. В ее статной фигуре было что-то пугающее; в зеленых глазах словно кипел неистовый поток или бушевала жестокая буря; она чем-то напоминала своего отца. Юноша посмотрел на Исидро сдержанно и вдумчиво, будто пытался понять, что за душа обретается в его теле. Тот встретил его взгляд – безжалостно, как и всегда.

– Добрый день, дон Исидро. – Голос хозяйки соответствовал ее облику. Она жестом указала ему на кресло и расположилась в одном из соседних. – Настало время для разговора.

Исидро сел и взглянул на донью Ирию с гранитной твердостью, но вдруг понял, что женщина перед ним холодна, как зимняя стужа. Надо было обладать невероятной выдержкой, чтобы сесть с ним за стол переговоров, с сукиным сыном, который приговорил ее родных к смерти. Однако губы хозяйки даже не дрогнули. «С ней надо быть осторожнее, – подумал он. – Такая женщина может оказаться опаснее дона Доситеу». Мальчишка устроился рядом с теткой, сложил руки на столе и сплел пальцы в замок.

– Настало, – согласился Исидро.

На миг он перевел взгляд на Пятую: ее вид его тревожил. Она походила на такую зиму, когда никакая одежда не спасет от лютого холода. Дикарка смотрела на дона Орасио и криво усмехнулась ему, достав – вот сукина дочь! – его трубку и почесав ею тыльную сторону левой руки. Уловивший тонкую иронию солдат – он-то не мог больше почесать эту руку – поджал губы и жестом дал управляющей понять, что желает отправить ее в ад. Та даже не изменилась в лице. Дон Феликс отнесся к этой сцене довольно безразлично и сосредоточился на разговоре Исидро и доньи Ирии.

– Послушайте, дон Исидро, вы отняли у меня полжизни. Мне не нравитесь ни вы сами, ни люди, не гнушающиеся насилия ради достижения своих целей. Я не считаю вас хорошим человеком и не доверяю вам. Мы оба понимаем, что вы не признаете, что случилось в Ас-Айрасе. Сперва мне хотелось добиться вашего повешенья или отправки на каторгу. – Исидро сделал нетерпеливый жест, досадуя, что разговор начался не лучшим для него образом. Но иного и не стоило ожидать: она знает, что он в ответе за пожар и гибель ее родных, потому он и не надеялся, что его примут с распростертыми объятьями. – Но мои чувства к вам уже не имеют значения. Я не желаю продолжения борьбы, но мне нужны гарантии того, что наши распри останутся в прошлом. Мой племянник поправился, имение я, как вам известно, собираюсь восстановить и хочу добиться мира между нашими семьями. К тому же ваш сын женат на моей племяннице Баси, и, наконец, я не желаю делить кров с толпой людей, нанятых для охраны дома; полагаю, что и вы тоже.

– Правильно полагаете, – ответил он, отметив про себя, что хозяйке неизвестно, что произошло в Мадриде между его сыном и ее племянницей. Надо было признать, что гордость снохи его удивила. Она не рассказала родным в Галисии о своих бедах. – Что вы предлагаете?

– Я предлагаю следующее: вы оплатите восстановление имения и продадите мне шахту Наседейро. Также вы пообещаете, что больше не будете разрабатывать новые месторождения на наших землях, а я дам вам слово, что в случае, если этим захочет заняться кто-то другой, мы отдадим предпочтение вам. В обмен на это мы не станем ничего сообщать властям о ваших действиях в шахте и ваших людей – в имении. И, наконец, мы не станем искать возмездия за случившееся.

Исидро взглянул на нее. Кажется, это окончательное предложение, но, если он заплатит за восстановление имения, его смогут впоследствии обвинить в том, что он имел отношение к пожару: это стало бы молчаливым признанием вины. Вдобавок, хотя серебро в шахте скоро иссякнет, угля хватит еще на два года добычи.

– Я готов оплатить восстановление Ас-Айраса при условии, что будет четко обозначено, что я помогаю Кастронавеа лишь потому, что мы родственники. Мне потребуется от вас, скажем, письмецо с соответствующей просьбой. Если вы выполните это условие, можете на меня рассчитывать. Что касается шахты, я согласен: если вы хотите ее получить, я продам ее вам через три года.

– Мы можем дать вам один год, – встрял дон Андре.

– Это очень короткий срок.

– Мы оба знаем, что с продажи шахты вы оплатите восстановление всего имения, и у вас останется излишек, – возразила донья Ирия. – Так что позвольте мне получить какую-то прибыль от шахты, раз уж она находится на моих землях, а мы с вами родственники.

– Мне понадобится не меньше двух лет, – ответил он. – Поймите, я вложил в шахту огромную сумму денег и еще не покрыл расходы…

– Я понимаю, что срок очень короткий, дон Исидро, – перебила она, подавшись вперед с решимостью дикого зверя, крадущегося к добыче, – но вам придется мне уступить. В противном случае вы окажетесь в петле, или же все мы утонем в крови. Прежде чем вы мне откажете, я прошу вас только вспомнить о браке вашего сына с моей племянницей и учесть его в своих расчетах.

Дон Исидро выдержал взгляд хищницы и понял, что это не пустая угроза. Если он не примет ее предложения, эта женщина ни перед чем не остановится, и она ясно дала понять, куда собирается его ударить. Исидро покосился на полковника с доном Орасио. Потом на умалишенную управляющую, покуривающую трубку дона Орасио и по-прежнему прожигающую того взглядом, желая вкусить его крови. Исидро не мог быть уверен, что дон Феликс не закончит так же, как дон Орасио, а сумасшедшая не отрежет сыну и жене Исидро головы. Вдобавок он многое мог потерять, если Кастронавеа удастся доказать в суде, что он обманывал корону. С другой стороны, он мог удвоить число смен в шахте и добыть побольше угля, пока не истечет отведенный ему – весьма прибыльный – год. Таким образом, ему придется заплатить за разрушенный дом, но с продажей шахты деньги ему вернутся; к тому же, продав оскудевшую шахту, он все равно останется в выигрыше.

Исидро еле заметно кивнул, стиснув зубы, и протянул ей руку. Она презрительно посмотрела на него и отказалась ее пожать.

– Мне хватит договора купли-продажи, который вступит в силу через год, и выплаченных вперед денег на дом, – сказала она. – Я пришлю вам письмо с просьбой по-родственному помочь с восстановлением имения.

– Не сомневайтесь, я немедленно ее удовлетворю.

Исидро поднялся с места, и донья Ирия последовала его примеру.

– Сеньорита Кастронавеа.

– Дон Исидро.

Они попрощались, не прикоснувшись друг к другу, и он отправился восвояси, сочтя, что эта женщина говорила искренне. Она хотела начать с чистого листа, но не любой ценой. Она так боялась потерять еще одного члена семьи, что не готова была рисковать, но все же рискнула бы, если бы Исидро загнал ее в угол, как раненого зверя. Тогда она могла стать опасна. Поэтому Исидро остановился, не дойдя до двери. Он не хотел, чтобы возникли сложности после заключения договора.

– Пока я не ушел, я должен сообщить вам кое-что о вашей племяннице Басилисе. – Она угрожающе приподняла бровь. – Во время нашей беседы мне стало ясно, что вам ничего об этом не известно, и мне кажется, что вам стоит знать, пусть даже поведать об этом придется мне. – Он помолчал для пущего эффекта, забирая свое пальто и перекидывая его через руку. – В Мадриде вашу племянницу застали в объятиях другого мужчины. Мой сын собирается подать прошение на развод и объявление брака недействительным. Больше я о ней почти ничего не знаю. Пару недель назад она уехала из дома – его уже успели продать – в неизвестном направлении.

К удивлению Исидро, ни один мускул не дрогнул на лице хозяйки дома. Ее племянник, напротив, взволнованно посмотрел на нее, а управляющая щелкнула языком, будто услышанное ее обеспокоило.

– Благодарю, что сообщили мне.

– Сеньорита Кастронавеа, – повторил он и направился к выходу в сопровождении своих людей.

Андре посмотрел на Пятую, та мельком глянула на него в ответ. Было заметно, что управляющая недовольна решением Ирии и жаждет крови и мести. Тогда он повернулся к тете: подобно коршуну, она провожала глазами удалявшегося дона Исидро. Тот покинул комнату, оставляя после себя зловонный смрад, присущий всякому мерзавцу, губителю чужих надежд и светлого будущего. К тому же новости о том, что случилось с Баси в Мадриде, услышанные ими из порочных уст дельца, осели горьким осадком. Девочка была не столь горда, чтобы не попросить о помощи в такой тяжелой ситуации. Она бы не принесла собственное благополучие в жертву гордости. Вдобавок что-то в этой истории не складывалось. Баси была слишком умна, чтобы броситься в объятия любовника, ведь она уже осуществила свою золотую мечту о жизни в достатке и высоком положении в обществе. Конечно, она могла влюбиться, но сердце Баси можно завоевать только поклонением ей. Он спросил себя, не толкнуло ли ее тщеславие в объятия какого-нибудь льстеца, не заигралась ли она в кокетство, зашедшее слишком далеко?

– Андре, – вдруг позвала Ирия. – Ты должен найти сестру. С Баси что-то стряслось. Возьми коня и поезжай с доном Мануэлем дель Ойо, он изучил эти горы еще во времена последней войны; если возникнут трудности, он сослужит тебе хорошую службу.

Андре вяло кивнул. Прежде ему не составило бы труда подчиниться ее приказу, но теперь им словно повелевала чужая женщина. «Если я уеду, сюда явится дон Фелипе, и мое отсутствие откроет ему дорогу для возобновления их отношений, – тревожно подумал он. – А если она поддастся искушению и затащит его в постель?» Грудь снова сдавило, ревность опять отдаляла его от Ирии, от ее мелодичного смеха, бархатных прикосновений, заботливых жестов, захватывавших его и влекущих в вечный рай.

Он приблизился к ней и едва не поцеловал в губы, но присутствие Пятой остановило его. Заметив, что он нуждается в ее близости, Ирия взмахом руки велела управляющей покинуть комнату. Они ждали, пока закроется дверь; он чувствовал себя беспробудным пьяницей, ищущим пустую бутылку, чтобы выпить последние капли. Угадав его желания, она обняла его за талию и позволила себя поцеловать. На мгновение Андре снова почувствовал ее своею, будто бы невозможного кошмара, в котором она делила ложе с другим, не существовало вовсе. Она медленно отстранилась и посмотрела на него.

– Ты должен ехать, я боюсь за Баси.

В нем вновь всколыхнулся страх: как оставить ее одну с доном Фелипе, с которым они прежде были вместе? Его мысли наводнило море образов: она стонет, а он ласкает ее со спины, сперва нежно, потом все более яростно; она шепчет непристойности, достигая экстаза, и они лежат рядом, переплетя ноги, неспешно целуются и, поддавшись сиюминутному порыву, объясняются друг другу в любви. Он сглотнул, пытаясь прийти в себя, и с трудом кивнул. Она еще раз его поцеловала.

– Эх вы, мужчины, с вашими представлениями о мире! Вы полагаете, что он вращается вокруг вас.

– Ты… – произнес он, ища нужные слова. – Ты и есть мой мир.

– Я знаю, родной, – ответила она, погладив его по щеке, понимая, какая борьба разворачивается в его душе. – Но если ты любишь меня, тебе придется нести ношу этой любви: я женщина свободная, как никакая другая, и я ни за что не откажусь от своей свободы.

– Я знаю.

Заглянув в ее зеленые глаза, он на миг перенесся в долины Галисии, в ее ущелья и холмы, и снова поцеловал ее, чувствуя, будто испивает из ее уст само прошлое, саму эту землю – любить ее значило любить саму Галисию. Он отстранился и вышел из комнаты, решив, что лучше не задумываться об этом больше, а не то ему не хватит духу исполнить приказ и отправиться на поиски сестры. Закрывая дверь, он убеждал себя, что, быть может, расстояние смирит смятение, поселившееся у него в груди, и наведет порядок у него в голове. По дороге в спальню его не покидало ощущение, что он оставляет поле битвы и проигрывает войну: Ирия с доном Фелипе сблизятся сильнее, в ней пробудится любовь к нему. Но как бы там ни было, Андре ничего не мог с этим поделать.

* * *

Матильда задержалась перед зеркалом и вспомнила, что сегодня четверг. В отличие от последних дней, на ясном, безоблачном небе сияло солнце, и даже не дул ветер. Она отправилась бы, как обычно, навестить дона Рамиро в консерватории, если бы не скандал с участием ее сестры Баси. Матильда всегда с нетерпением ждала этих тайных встреч, таких желанных для ее измученной неволей души. Они продолжались до самого начала зимы; ее короткие – час или два – визиты в консерваторский кабинет дона Рамиро становились все привычнее, все обыденнее, как и сами их отношения. Совсем как когда он давал ей уроки музыки в имении. Они пришли к молчаливому согласию о том, что им остались только эти встречи, во время которых самое большее, что он себе позволял, это храбро взять ее руку в свои в порыве демонстративной сердечности.

Но она получила письмо от Ирии, где рассказывалось о том, что стряслось с Басилисой, и им пришлось перестать видеться. По крайней мере на время. С тех пор как их встречи прекратились, Матильда погрузилась в мутное, однообразное существование. Порой она прижимала руку к груди: ей не хватало воздуха. Матильда чувствовала себя в заточении в этом одиноком доме, в нежеланном браке и каждый день ходила по краю бездонной пропасти, из которой не было спасения. Ей необходимо было видеть дона Рамиро, как необходимо видеть солнечный свет каждое утро. Хотя они не выходили за рамки приличий, они все же оставались наедине без присмотра мужа, и это могло породить слухи о непристойной связи. Поэтому Матильда отправила ему простую записку, надеясь, что дон Рамиро поймет, что им лучше на время отдалиться друг от друга. Злой рок снова навис над ее семьей. «Сперва несчастный случай с обвалом, потом пожар, теперь скандал», – подумала она. В любом случае каждый четверг, а иногда и вторник, она одевалась, как для встречи с доном Рамиро, но отправлялась только погулять в сады неподалеку, чтобы развеять свое одиночество.

Поправив перед зеркалом прическу, она заметила залегшие под глазами тени и подумала, что не похожа на двадцатилетнюю: она будто прибавила десяток лет. «Я разом постарела сильнее, чем за всю свою жизнь», – мысленно вздохнула она, вспоминая простодушную улыбку дона Рамиро, то, как он путался в словах в ее присутствии. Она тосковала по их встречам, но мысли ее были заняты другим: от беспокойства за сестру сжималось в груди сердце. Безжалостность мадридского общества по отношению к Баси отчасти уже отразилась и на них.

Кто-то из приятелей ее мужа стал искать отговорки, чтобы не навещать их, и – что хуже – Матильду с Хайме перестали приглашать на важные званые вечера. У мужа возникли трудности в банке: несколько партнеров теперь не хотели иметь с ним ничего общего. Они с мужем были не столько знатны, сколько богаты, а теперь их репутация вдобавок запятнана по вине ее «беспутной сестры», как нынче называли бедняжку Баси. «Я в это не верю, – сказала она тогда. – Моя сестра высокомерна и тщеславна, ее может ослепить богатство или власть, но она неглупа, Хайме». Муж ничего не ответил. Только пожал плечами, пренебрегая слухами и ожидая прибытия из Галисии Андре. Тот собирался найти Баси во что бы то ни стало и выяснить правду.

Матильда пощипала себе щеки и приготовилась к выходу на прогулку. Хотя бы это на время уймет ее тревогу. Она бросила на себя последний взгляд: туго затянутый кринолин, поверх которого надето приталенное темно-синее платье из атласа и тафты с длинными пышными рукавами и украшавшими подол воланами. Она поправила низкую шляпку с полями и вышла из спальни. Пройдя по галерее, Матильда сбежала по огромной роскошной яшмовой лестнице в парадную. Там ее остановил дворецкий.

– Сеньора, – сказал он, – для вас письмо.

Она задержалась, не успев открыть зонтик от солнца.

– Вы знаете, от кого оно? – спросила она.

– На конверте значится имя дона Родриго Кастельяра-и-Фицэрберта, маркиза дель Альто-Альбуркерке, сеньора, – ответил он.

Матильда взяла письмо с серебряного подноса, немного нахмурившись. Насколько ей было известно, они не водили знакомство с этим маркизом – и точно не такое близкое, чтобы он писал ей напрямую, не через супруга. Кивнув, она поднесла письмо к глазам и прочла:

«14 декабря 1847 г.

Достопочтенная донья Матильда.

Могу представить ваше удивление: я осмелился написать вам письмо, а ведь мы даже не знакомы с вашим мужем. Поверьте, я делаю это из крайней необходимости, поскольку чувствую себя обязанным сообщить вам, что ваша сестра находится под моей крышей. Она неделю горела в лихорадке, и лишь вчера вечером, когда она пришла в себя и к ней отчасти вернулись силы, мы сумели выяснить, как ее зовут. Но она по-прежнему очень слаба: я нашел ее неподалеку от Мадрида во время жесточайшей грозы, промокшей до нитки, бредущей по дороге в темноте. Если бы луч света не озарил на мгновение мой путь, мой конь мог затоптать ее. Она поведала мне о своих злоключениях, о том, как извозчик бросил ее, украв все ее вещи, по дороге в имение вашей семьи в Галисии.

Я пишу вам с просьбой приехать в мой особняк неподалеку от столицы: ваша сестра нуждается в утешении и близости родного человека. Но она также настаивает на том, что вы должны приехать одна и сохранить письмо в строжайшем секрете – по причине, которую она объяснит вам лично. Адрес прилагаю к письму.

Я не понаслышке знаком с людским злословием, со сплетнями и опалой и понимаю, какой вред они могут нанести; независимо от того, правдива ли история вашей сестры, произошедшее никоим образом меня не касается, и можете быть покойны: здесь, в моем доме, она в полной безопасности, и никто ее не обидит.

Сердечно прощаюсь с вами,

дон Родриго Кастельяр-и-Фицэрберт,

маркиз дель Альто-Альбуркерке».

Матильда сложила письмо и велела дворецкому немедленно готовить экипаж. Слуга ответил кивком. Она направилась было к выходу, но на мгновение задержалась.

– Постойте, скажите хозяину, что мне пришлось отлучиться по неотложному делу, касающемуся моей сестры. Она нашлась, – сказала Матильда. – Я все объясню по возвращении.

Дворецкий, высокий человек с широким лбом и выдающимся носом, выделявшемся на его лице, кивнул и очень осторожно приблизился к ней.

– С вашего позволения, я хотел бы предложить, чтобы вас сопровождали два наших лакея, – сказал он. – Они будут полезны, если вам понадобится передать сообщение, и помогут со всем, что потребуется сеньоре.

– Хорошо.

Она спрятала письмо в карман и медленно выдохнула, чтобы успокоиться. Кажется, Баси по крайней мере в безопасности, и раз она просила сохранить все в тайне, значит, ей надо обсудить с сестрой какой-то деликатный вопрос.

Матильда открыла зонтик и спустилась по ступеням, как только у входа в здание возник кучер. Она самостоятельно села в карету, предварительно назвав вознице адрес. Тот щелкнул вожжами, и лошади поскакали вперед, а Матильде стало враз и горько, и сладко: с одной стороны, какое облегчение, что сестра нашлась и она в безопасности; с другой же, ей было тревожно от того, что Баси хочет видеть ее одну.