Андре поднялся, чтобы рассортировать бумаги, и привычно выглянул в окно кабинета, ведущее в сады имения, ожидая возвращения Ирии. За все утро она так и не появилась. Временами он беспокойно срывался с места, будто мог приблизить миг ее приезда, нервно расхаживая по кабинету, прежде принадлежавшему деду. Прошло десять дней с тех пор, как он прочел злосчастное письмо, в котором говорилось, что Ирия поцеловала дона Фелипе, и Андре мучался все сильнее. От одной мысли об Ирии в объятиях другого – не знающей, что племянник жив, – его охватывала паника, и на лбу выступала испарина. Андре садился обратно в кресло, силясь смирить тревогу, и убеждал себя, что сердце Ирии отдано только ему. Потом он успокаивался и возвращался к работе, спасаясь от собственной одержимости: с головой погружался в долговые расписки, документы, подтверждающие право собственности на купленный скот, платежные поручения и прочие дела.

В полдень он перекусил сыром и белым вином, затем вернулся к написанию писем и просмотру отчетности, присланной его бухгалтером, доном Хулианом. Уже пора было спускаться к обеду, когда у каменных ворот сада мелькнуло несколько фигур. Сперва Андре понадеялся, что увидит Ирию, но разглядел издалека, что все три силуэта принадлежали мужчинам. Привратники велели им остановиться и не давали пройти, пока те не назвались и не появилась Пятая с тремя людьми, чтобы препроводить их в дом. «Они от дона Исидро», – понял Андре. Он не раз думал о том, что его представители могут явиться на переговоры. Андре знал про серебро и знал, кто виноват в пожаре, сгубившем его деда, родителей и брата. Разумеется, и то, и другое надо еще доказать в суде, а это задача не из простых – Андре был адвокатом, истцом и свидетелем в одном лице. Он устроился в кресле за столом в кабинете своего деда и принялся терпеливо ждать.

Андре бросил взгляд на миндальные деревья, растущие по одну сторону сада, и пожалел, что сейчас не весна и они не в цвету. «Как бы мне хотелось вернуться к жизни вместе с ними», – подумал он, когда в дверь постучали. Он разрешил войти, и на пороге появилась Пятая в сопровождении двух своих людей и одного незнакомца. Тот сверкал широким лбом с лысиной, пышными бакенбардами и большими усами. Незваный гость башней возвышался над сопровождающими. Его суровое лицо выдавало человека военного и опасного, которому не привыкать сражаться не только на поле боя. Он коротко посмотрел на Андре с высоты своего внушительного роста; при этом Пятую он удостоил гораздо большего внимания. Она чем-то пробудила его интерес. Незнакомец словно пытался оценить, какую она представляет угрозу. «Это из-за тех шестерых, кого она зарубила в горах», – подумал Андре. Вид управляющей соответствовал содержанию: однажды встретившись с ней взглядом, больше не захочешь смотреть ей в глаза. Не изменяя своей дикой натуре, Пятая с вызывающей ухмылкой взирала на него снизу вверх, будто созерцала груду мяса и собиралась размозжить ему череп.

– Этот человек хочет говорить с вами от лица дона Исидро, – вдруг сказала Пятая, не сводя глаз с посланца. Затем она достала трубку и набила ее табаком, будто желала продемонстрировать гостю свой трофей. Тот покосился на трубку, явно ее узнав. – Мне их пропустить, дон Андре?

Про себя Андре порадовался, что Пятая обращается к нему на «вы». После того спора пару недель назад она перестала говорить ему «ты», а теперь стала звать доном, будто он каким-то образом поднялся на ступеньку выше в ее глазах.

– Все в порядке, Пятая. Останься, а остальные пусть подождут снаружи. – После того, как приказ был исполнен, Андре взглянул на посланца дона Исидро, не вставая с места. – Что вам угодно?

Стоило ему задать этот вопрос, как перед глазами встали лица его родных, поджигая его, как хорошо просмоленный факел, и он непроизвольно сжал кулаки. Какая-то часть Андре жаждала послать парламентера ко всем чертям.

– Я отставной полковник, дон Феликс де Монтекастро, когда-то был гусаром принцессы, а сюда пришел, чтобы сказать хозяйке, сеньорите Ирии, что дон Исидро хочет начать переговоры. Он просил передать, чтобы вы назначили место, день и час. Вашим семьям пора преодолеть свои разногласия.

– Легко разглагольствовать о переговорах тому, кто не потерял своих близких.

– Не знаю, о чем вы, сеньор, – сказал полковник, покосившись на Пятую: та поднялась на ноги, достала нож и принялась поигрывать им, не сводя с наемника пристального взгляда.

Андре подумал, что язык скрытых угроз хорошо знаком и Пятой, и полковнику. Наемник, в свою очередь, достал сигару, закусил ее и грубо сплюнул на пол. Затем он прикурил сигару от спички, которую потушил подошвой ботинка. Пятая вопросительно глянула на Андре, интересуясь, не пора ли действовать.

– Понятно, – проронил Андре, незаметно давая Пятой знать, чтобы она не трогала полковника. – Тети сейчас нет в имении, но по ее возвращении я сообщу ей о вашем предложении, и мы пришлем ответ. – Он поднялся с кресла и приблизился к башней возвышавшемуся над ним полковнику. – А пока передайте своему нанимателю следующее. – Полковник кивнул, готовый выслушать угрозу. – Скажите ему, что он не уйдет из жизни, не расплатившись за содеянное. Пятая, проводи господина к выходу.

Солдат едва заметно кивнул на прощание и исчез за дверью, оставляя после себя сильный запах табака неприятным напоминанием о случившемся разговоре.

Пятая не сводила с него глаз всю дорогу до ворот. Этот выскочка был не менее предсказуем, чем его предшественник, капитан Орасио. На протяжении всей своей жизни она безжалостно отправляла им подобных на тот свет самыми разными способами: перерезала глотки во сне; стремительно уклоняясь от удара в бою, вонзала противнику нож между ребер, в самое сердце; побитая в трактирной драке, возвращалась и выпускала обидчикам кишки. Пятая была слабее мужчины, но быстра, как ветер, холодна, как зимняя стужа, и непоколебима, как земная твердь. Она знала, что ее одинокую душу может насытить лишь кровь да крепкие мужики, с которыми она предавалась пороку ненастными ночами и кого никогда не запоминала. Она любила всего единожды – самого ласкового человека на свете, смирявшего ее злое сердце, научившего ее заботе о близких. Когда его убили французы, она поклялась больше не любить никогда. Боль резала таким острым ножом, что Пятая знала: она и не захочет больше любви. Тогда на шабаше она вырвала себе сердце, чтобы оно принадлежало ей одной и не поддавалось этому чудовищному чувству, которого она так страшилась. С тех пор запертый внутри нее зверь, не ведавший ни жалости, ни добрых чувств, притворялся прирученным, цивилизованным, но то была одна лишь видимость. И когда появлялся такой вот самоуверенный баран, ее охватывала радость: она представляла, как будет свежевать его.

До самого выхода Пятая шла позади наемника в сопровождении Беробрео и двух своих человек – Лоренсо Маруэнды и Иньяки Андуэсы, одиноких волков, прежде придорожных разбойников, а ныне пастухов. В воротах наемник задержался, повернулся к Пятой и выдохнул дым ей в лицо. Она хохотнула и шагнула к нему с сияющими от страстного желания глазами.

– Ай, полковник, полковник, – сказал Лоренсо Маруэнда. – Как же вы ошиблись.

Пятая подняла руку, чтобы он замолчал, и Лоренсо тут же захлопнул рот. Тогда она подошла к полковнику совсем близко и вдохнула его запах, говоривший ей, что этот человек часто наведывался к шлюхам и дурно обращался с ними, деньги пропивал и тратил на пустое бахвальство, а мужество свое оценивал по силе кулаков и мощи чресл. Дон Феликс принадлежал к числу тех мужчин, что судят о себе по собственным подвигам и с каждым новым достижением все сильнее убеждаются в своем величии. Полковник с удивлением посмотрел на обнюхивавшую его Пятую и потер лицо рукой.

– Ха! – вдруг воскликнул Пятая. – Мы еще свидимся, не сомневайтесь. А сейчас – проваливайте!

Андре наблюдал через окно, как посланцы дона Исидро исчезают за садовой аркой, как вдруг в поле зрения появился запряженный четырьмя лошадьми экипаж с кучером и двумя лакеями. «Ирия! – подумал он. – Это моя Ирия». Он хотел броситься ей навстречу, но непроизвольная мысль вдруг пригвоздила его к месту. Это карета дона Фелипе. Несмотря на желание и волнение, будоражащие его душу, несмотря на прошедшее время и все случившееся, Андре охватил ужас при мысли, что он застанет миг их прощания и по поцелую, по скромной ласке, по сердечной улыбке поймет, стали ли они любовниками. Он шагнул к выходу: в нем боролись сковывающий его страх и неудержимое любопытство, требующее узнать все наверняка. В конце концов он не выдержал: необходимость знать правду и жажда вновь увидеть Ирию взяли верх.

Не в силах справиться с собой, он бросился бежать по коридору и выскочил в парадную. Дверь уже была открыта; лакеи поднимали сундуки тети наверх. Андре шагнул за порог и увидел светло-зеленые глаза Ирии во всем цвету. Облаченная в черное платье с кринолином, она стояла рядом с доном Фелипе: тот держал ее ладонь в своих, а потом поцеловал ей руку и потерся о нее щекой. Андре чертыхнулся, замерев у порога. «Они любовники, любовники… Ирия!» – горестно подумал он и не смог сдержать урагана смешанных чувств от новой встречи: он был счастлив, что жив, любил ее всей душой, ощущал, как от ревности кривятся губы, знал, что его маленькое, хрупкое сердечко вот-вот взорвется от невыносимой мысли об Ирии с этим человеком.

На мгновение время застыло: Ирия встретилась с ним глазами, тут же резко отдернула руку от щеки дона Фелипе, не боясь показаться ему грубой, и взлетела по лестнице, позабыв про своего спутника. Несмотря на то, что она ненавидела плакать прилюдно, Ирия бросилась к Андре с разрывающейся от рыданий грудью.

У Андре подкосились колени; не в силах вымолвить ни слова, он спустился на середину лестницы. Не видя ничего вокруг, они рухнули друг к другу в объятия. Мыслями Андре вернулся к мигу, когда они, тяжело дыша, предались страсти – к вечной ночи неиссякаемых желаний. Ирия отстранилась и поцеловала его в губы, в щеки, глядя повлажневшими глазами весело и тоскливо.

– Мой король, мой король! – горячо восклицала она. – Я думала, что потеряла тебя, и не могла этого вынести, это невыносимо, я… не могу без тебя.

Двумя недвижимыми статуями застыли они у входа в маленькое имение Карбальейро, отдаваясь сжигавшему их пламени, напиваясь слезами друг друга, деля ужас потери и тишину, которая остается после утраты родных и близких, и пылающий восторг от новой встречи, бившийся в их сердцах, накрыл их бесконечной горной лавиной.

Захваченная страстью и безбрежным счастьем, Ирия укусила его в шею, крепко сжимая, чтобы он более никогда не покидал ее объятий, чтобы смерть не смела прикоснуться к нему – теперь она рядом и отведет любую беду.

Андре, не в силах более держать в себе весь ужас пережитой им трагедии, уронил голову ей на плечо и, словно распадаясь на части, разрываясь между счастьем от встречи, горем от утраты родных и страхом из-за появления подле Ирии другого мужчины, безутешно разрыдался, как ребенок, потерявший дорогу домой и не знающий, сможет ли снова ее найти.

* * *

Пролетка Матильды ехала по улице Марии Кристины к площади Мостенсес. Остановив экипаж у ворот, она сошла на землю и направилась дальше пешком. Стоял ясный зимний день; лучи солнца согревали ее, а на выдохе с губ срывались облачка пара. Матильда двигалась неспешно, наслаждаясь секретной вылазкой в город. Ей давно не удавалось улучить минутку и побыть одной, и тайная прогулка придавала ей второе дыхание. За последние месяцы только лишь письмо Андре, повествующее о его спасении из полыхающего имения, принесло ей настоящее счастье. Возвращение брата к жизни стало единственным поводом для радости – замечательным, но единственным. В остальном жизнь Матильды была беспросветно одинокой пустошью. Андре не вдавался в детали своего спасения; Матильда сразу же ответила ему, стараясь не изливать на бумагу, как сильно тоскует в Мадриде.

Практически прямоугольная, обрамленная улицей Парада небольшая площадь была засыпана тополиным пухом. В первой ее части располагался маленький фонтан, подле которого стайка уличных мальчишек играла в салки. Чуть поодаль, на самой площади, прогуливались, склонившись над тростями под грузом старости, пожилые горожане в шляпах и черно-белых клетчатых кепи. Матильда прошла мимо цветочниц, разглядывая прилавки, хаотично разбросанные в центре площади. Обогнула двойной ряд растущих по краю деревьев, оставив позади прохожих, носильщиков, домохозяек и какого-то головореза. Они составляли часть общей картины имплювия, пропахшего полежалыми овощами и фруктами. Наконец Матильда оказалась у выхода на улицу Аламо. Здесь больше пятнадцати лет назад королева-регентша торжественно открыла Мадридскую королевскую консерваторию.

После встречи с доном Рамиро Матильда не могла перестать думать о том, как проходят дни ее наставника. Как он занимается с другими учениками – возможно, более талантливыми, чем она. Все это время, оставаясь одна в доме, когда Хайме уходил в банк, она рисовала в своем воображении новую встречу с доном Рамиро и чувствовала, как воспоминание о недавнем его появлении липнет к ее простыням, к ее коже. Она старалась выбросить его из головы, но рассудок играл с ней злую шутку: она вновь вспоминала, как сидит на банкетке у фортепиано под его внимательным взглядом, а в ушах стоит глухая тишина – она вот-вот коснется клавиш. Молоточки ударяют по струнам, и вдруг рождается мелодия; ее пальцы легко порхают над клавиатурой, и он накрывает ее руку своей, помогая исполнять аккорды в правильном темпе; она загривком чувствует, как он ласково смотрит на нее из-под ниспадающих на лицо прядей, слышит мягкий тембр его баритона. Она представляла это каждый день, столько раз! Как далеко позади остались летние вечера в Галисии! Как давно они вместе играли Шопена под сенью плакучих ив в саду, как давно прогуливались по Ас-Айрасу с дедушкой Доситеу, с родителями и братьями. Все это ныне казалось ей полузабытым сном, бездомным воспоминанием, внезапно охватывавшим ее, будившим в ней безысходную тоску по временам, которые никогда уже не вернуть. Теперь она жила с гнетущим чувством потери, от которого ее ничто не могло избавить; ничто, кроме дона Рамиро и той встречи на выходе из церкви. Поэтому, не желая думать о том, что привело ее сюда и что она собирается делать, этим утром Матильда покинула особняк и наняла экипаж, чтобы поехать на небольшую площадь возле улицы Аламо.

Она приблизилась к четырехэтажному зданию и внимательно вгляделась в него, понимая, что ей вовсе не хочется долго перемещаться по его коридорам, проходить весь первый этаж, подниматься на главный, даже мельком посмотреть на каретник или сад. Она мечтала лишь попасть на занятие дона Рамиро, примоститься в уголке так, чтобы он не заметил ее. Она пересекла порог и тут же уловила простой аромат музыки – виолончели или флейты, на которых играла часть учеников. По дороге ей встречались молодые люди в низких цилиндрах, одетые на манер денди и держащие деревянные футляры со своими инструментами, как величайшие сокровища. Также она столкнулась с рассеянным профессором с кипой партитур в руках, поправлявшим на носу пенсне, и несколькими нянями, искавшими своих маленьких подопечных. У подножия лестницы какой-то кларнетист читал книги по музыкознанию и одновременно тихонько поигрывал на своем инструменте.

Матильда поднялась на главный этаж и двинулась вперед по коридору, минуя двери, из которых доносились переливы струн, мотивы арфы, стук ударных. За иными раздавались знакомые мелодии Шуберта, Берлиоза, Мендельсона и Россини. Матильда подумала, что была бы очень счастлива здесь, в кругу людей, разделяющих ее страсть к музыке.

Вдруг за очередной дверью она увидела старенькое фортепиано в пустом классе. Не удержавшись, Матильда приблизилась и провела по нему рукой. Она огляделась: высокие потолки, широкие окна, ведущие в сад, беспорядочно расставленные стулья. Повернувшись к безмолвствующему немолодому инструменту, она подумала: именно с ним она провела бы всю свою жизнь, как с супругом. Матильда пристроилась перед ним на минутку и в тишине вновь вспомнила наставления дона Рамиро. Заметив на пюпитре партитуру, она открыла ее: концерт Вивальди для струнных в соль миноре, переложенный для фортепиано. Она, как полагается, выдержала паузу перед началом игры, и пьеса захватила ее, закружила в собственном ритме. Музыка шептала ей о чувствах и горестях, приводила в состояние того душевного трепета, когда вдруг перестаешь видеть разницу между счастьем и болью. Она занималась пламенем с каждой нотой, с каждым отзвуком беззаботного прошлого. Поглощенная игрой, затерявшаяся среди клавиш, она мысленно оплакивала все воспоминания, рвущиеся наружу из ее сердца: дедушка учит ее ездить на старенькой кобылке; отец дарит ей на день рождения рояль; матушка поправляет на ней кринолин, наставляя, как вести себя с мужчинами; Амиль катает ее по галереям имения на спине – как же она теперь жалела, что они отдалились друг от друга! Андре дергает ее, еще девчушку, за косички; тетя Ирия доит коров; широкие мозолистые ладони Сельсы на прощание гладят ее по щекам. Матильда плутала по долам меланхолии, смакуя каждый дорогой ее сердцу момент, вплетая его в арпеджио. Она чувствовала, как бьет ее дрожь в унисон с вибрацией струн, как с каждым ударом сердца она погружается глубже в себя – в темную, правдивую свою суть, где нет ничего, кроме нее и аккордов фортепиано. Тогда она поняла, что не сможет и дальше жить в тюрьме, во лжи, каковой являлась ее жизнь с Хайме. Теперь ей не в чем было его упрекнуть. Наверное, у него было слабое, разбитое сердце, ведь его никогда никто не любил по-настоящему, но она не должна поддаваться этому искушению. Она должна лететь: как ноты, как мелодия, влекущая ее к реке Силь, к долинам Навеа, к маленьким деревенькам вроде Фитойро.

Она не заметила, как ученики, проходившие мимо или же ожидавшие начала занятия, стали садиться вокруг. Поэтому робкие аплодисменты, прозвучавшие, когда она закончила исполнение, рывком выдернули ее из мыслей. Застигнутая нежданными слушателями врасплох, она улыбнулась, зардевшись, и тихонько поблагодарила. Матильда встала и двинулась к выходу из класса, как вдруг один из учеников в глубине комнаты поднялся и спросил:

– Вы новая учительница?

Засмущавшаяся Матильда молча покачала головой и пошла прочь, но неожиданно у нее на пути стеной вырос дон Рамиро, и она столкнулась с ним.

– Сеньора Матильда, – изумленно поприветствовал он. – Что вы?..

– Прошу прощения, – сказала она, обходя его. – Я только… Я должна идти. Не надо было приходить.

Она направилась дальше по коридору, как вдруг дон Рамиро схватил ее за руку.

– Матильда, – и он впервые в жизни обратился к ней на «ты», – не уходи. Раз уж ты пришла, останься до конца занятия, а после мы поговорим. Молю тебя.

Она опустила голову, не отнимая руки. Она знала: если встретится с ним глазами, не сможет отказать ему. Дон Рамиро чуть сильнее сжал пальцы и шагнул к ней.

– Матильда, прошу тебя.

Она подняла голову и, при виде его глаз, полных надежды и беззаветной преданности, поняла, что проиграла битву. Встретив его взгляд, Матильда едва заметно кивнула.

– Хорошо, – ответила она, чувствуя себя почти неверной женой. – Я останусь.