Прежде Исидро боялся только того, что по его душу явятся представители власти и он отправится за решетку, но этот страх утих, по крайней мере отчасти. Как только выяснилось, что Андре де Кастронавеа выжил, Исидро прекратил незаконную добычу серебра, но внутренне был взбешен, что пришлось отказаться от желаемого. Разумеется, ему бы хотелось и дальше набивать карманы, не выплачивая пошлин и не отдавая короне ни гроша, но больше так рисковать было нельзя. К тому же жила уже не давала такого чистого серебра, а через год и вовсе обещала иссякнуть. Поэтому он сообщил горной инспекции, что нашел в Наседейро серебряную руду, и с тех пор исправно выплачивал короне то, что ей причиталось. Вдобавок он передал инспекторам и другим лицам внушительные суммы, чтобы удостовериться, что никто не станет расследовать заявления о том, будто Исидро давно уже наживается на добыче серебра. В любом случае обвинителю придется чем-то подтвердить свои слова, а доказательств больше нет. Усилиями людей и животных отходы переместили в закрытые шахты. Исидро пришлось удовлетвориться тем, что он успел заработать, хотя по ходу дела и пришлось потратить кучу денег. «Я уже достаточно богат», – убеждал себя он.

Но, несмотря на то, что неприятности с властями ему уже не грозили, Исидро спал вполглаза с тех пор, как домой вернулся еле живой дон Орасио с помертвевшим от ужаса лицом. Он стал одержим своей безопасностью и безопасностью жены. По совету дона Орасио он нанял дона Феликса де Монтекастро – полковника в годах, крепкого, как корни можжевельника, с исполнительностью наемника, свойственными военному его звания чинными манерами, огромными вощеными усами и густыми бакенбардами. С первого взгляда было ясно, что все его принципы состоят на службе у его кошелька. «Ни о чем не беспокойтесь, дон Исидро, – сказал он, приглаживая усы. – Ни один человек с дурными намерениями не переступит порога вашего дома». Исидро не стал подробно объяснять причину, по которой потребовались его услуги. Дон Феликс, вышагивающий по его особняку, как по плацу, казалось, держал ситуацию под контролем.

Но Исидро не слишком верил в это. Дон Орасио разделял его опасения: это теперь был совсем другой человек, перепуганный до полусмерти. Он говорил, что во снах его преследует смех той женщины, черный пес, пожирающий его руку, и дикий, безумный взгляд уроженки преисподней. Казалось, ужас захватил его душу, и жуткий страх гложет его изнутри. Дон Феликс, знавший дона Орасио еще во время войны, не переставал удивляться, почему такого жесткого человека по ночам пробивает пот. «Я должен убить эту тварь, дон Исидро, иначе не знать мне покоя», – сказал дон Орасио, белее мела в лунном свете. Поэтому все последние недели Исидро провел в опасении, что они с женой столкнутся с этой проклятой бесноватой на улицах Понферрады. Теперь они сходили с ума от страха, едва увидев неплотно прикрытую дверь или заметив дрогнувшую на ветру оконную створку. Нарастающее напряжение, беспокойство из-за возможных неприятностей с властями и присутствие чужих людей в доме вбили клин между Исидро и Корделией. «Это не жизнь! – кричала изнервничавшаяся Корделия. – Твоя шахта приносит нам сказочные доходы, но какой ценой? Мы потеряли сына, дон Орасио едва не расстался с жизнью, а мы с тобой скоро окончательно рехнемся. Я отказываюсь бояться собственной тени, и тебе тоже не следует. Разберись с этим».

Он понимал, что супруга права. Именно поэтому сейчас в его кабинете собрались дон Орасио, который сидел в кресле с перевязанной культей, и дон Феликс, который курил гаванскую сигару, стоя у высокого окна и глядя на дождь. Исидро созвал их, чтобы наконец покончить с этим.

– Господа, мне нужно знать, кто нам угрожает, – сказал дон Феликс. – Я понимаю, что по неизвестной мне причине вы не хотите сообщать мне детали того, что ваши враги сотворили с доном Орасио и его людьми, и я уважаю ваше решение. Но пришло время сказать, с кем мы имеем дело.

– С одной галисийской семьей, полковник, – ответил Исидро. – Кастронавеа. Достаточно сказать, что они точат на меня зуб с тех пор, как я открыл угольную шахту на их земле. Они уже давно суют нос в мои дела. Я пытался найти мирное решение и избежать ссоры, уладить все по-хорошему, но патриарх семьи, дон Доситеу, отказался идти мне навстречу. Он не отступился, пока не разнюхал кое-что: попади эта информация в руки властей, у меня были бы крупные неприятности. Я счел себя обязанным защитить себя и своих людей – отсюда и пожар, о котором вам говорил дон Орасио.

– Понимаю. – Полковник выдохнул табачный дым и спрятал руку в карман серого жилета. – Юноша до сих пор жив и знает вашу тайну, и вы боитесь, что он выдаст вас властям.

– По причинам, не относящимся к делу, эта тайна уже не представляет опасности. Меня беспокоит мстительность Кастронавеа. Я знаю эту семью, они смерть своих так не оставят. Главная угроза исходит от человека, сотворившего это с доном Орасио, – сказал Исидро, указав на него и мрачно опустив руки на письменный стол. – Это безумец, непредсказуемый и никому не подвластный. И этот человек может заявиться хоть завтра утром, чтобы нас всех прикончить. Поэтому необходимо решить этот вопрос раз и навсегда.

– Вы хотите сказать, что с отрядом из шестерых опытных солдат – с вашим капитаном во главе – справился один человек? – Полковник изумленно вскинул бровь.

Исидро взглянул на дона Орасио, и тот опустил свою раненую голову, поглаживая перевязанную культю. Исидро помолчал. Он не хотел унижать дона Орасио уточнением, что речь идет о женщине.

– Скажите ему, дон Исидро, – произнес дон Орасио. – Рано или поздно полковник узнает правду. Лучше уж сразу.

Полковник производил впечатление опасного, уверенного в себе наемника – совсем как дон Орасио до встречи с Пятой.

– Это была женщина, – сообщил он. – Женщина по имени Пятая.

Полковник вытаращил глаза. Потом пыхнул сигарой и непроизвольно расхохотался, схватившись за бока. Исидро не изменился в лице, но через пару мгновений подошел к полковнику, беспрестанно посмеивавшемуся, глядя на дона Орасио.

– Он так струхнул из-за бабы?! – не удержался полковник. – Господь милостивый, капитан, я бы никогда не подумал!

Дон Орасио еще ниже опустил голову; Исидро застыл перед доном Феликсом и посмотрел на него снизу вверх.

– Полковник, я не позволю вам потешаться над этим человеком, – строго сказал он, пригвождая его к месту взглядом. – Дон Орасио всегда был верен мне, и я не потерплю насмешек над ним в моем собственном доме. Извинитесь.

Полковник тут же закрыл рот и уставился на него с высоты своего роста. На его скулах заходили желваки, дон Феликс стиснул зубы, думая, что сказать в ответ. Очевидно, ему не нравилось получать приказы в подобной форме.

– Дон Исидро, я полковник…

– Извинитесь перед доном Орасио, или мне придется разорвать наши рабочие отношения, лишив вас целого состояния, и – можете не сомневаться в моих словах – сообщив всем вашим кредиторам, что вы спускаете деньги в игорных домах и борделях, а вдобавок злостный неплательщик без гроша в кармане. – Исидро приблизился к нему; лицо полковника побледнело от гнева и стыда. – Вы полагаете, те опасные ублюдки, которым вы должны денег, оставили вас в покое по чистой случайности? Ваши люди тоже подчиняются вам, потому что им плачу я, ведь в глубине души они так же продажны, как и вы. Или вы думаете, что я не знаю, с кем имею дело? Извинитесь, я не стану повторять еще раз.

Полковник снова подвигал челюстями, пытаясь взять себя в руки; от его самоуверенности осталась одна пустая оболочка.

– Капитан, – начал он, не сводя глаз с Исидро, – прошу прощения за то, что смеялся над вами и тем, что вы пережили. Это было невежливо с моей стороны.

Полковник закурил, пытаясь сохранить лицо, а дон Орасио, который вскочил на ноги, но не стал вмешиваться, только кивнул в ответ с другого конца комнаты.

– Хорошо, мы все вспомнили о хороших манерах, – сказал дон Исидро, отходя от него. – Поверьте мне: эта женщина не так проста. Она сумасшедшая и не боится смерти; что хуже, ей нравится убивать. К тому же у Кастронавеа и Пятой под началом ходит толпа пахарей и пастухов, многие из которых раньше были бандитами.

– Она возглавляет их?

– Да, – ответил дон Орасио. – Она управляющая.

Дон Феликс удивленно приподнял брови.

– Впервые слышу о таком… чтобы головорезами руководила женщина. Теперь мне самому интересно ее встретить.

Дон Орасио слегка качнул головой и подошел к дону Феликсу. Он замер перед ним, и с минуту они молча смотрели друг на друга.

– Не повторяйте моих ошибок, полковник, – сказал он. – Не недооценивайте ее.

Исидро легонько хлопнул по столешнице, чтобы привлечь их внимание.

– Как бы там ни было, я не намерен стать жертвой несчастного случая, – громко сказал он. – Нужно решить этот вопрос.

– Прямое столкновение закончится бойней: наш человек в имении Кастронавеа передал, что оно хорошо охраняется, – добавил дон Орасио. – Нам придется вступить в переговоры и добиться мирного соглашения под угрозой беспощадной войны, которая не нужна никому.

– Сперва нужно продемонстрировать силу, – вставил полковник. – В переговорах я вам не помощник.

Исидро задумчиво прошелся по комнате, остановившись у книжного шкафа. Опершись об одну из полок, он прижал указательный палец к губам.

– Дон Исидро, – сказал дон Орасио, – еще есть письменные доказательства, что донья Басилиса владела акциями шахты.

Исидро покачал головой.

– Это сейчас не вариант, мне нужно вернуть сына, а этого так быстро не добиться. Если мы хотим убедить их, лучше взывать к сердцу, а не к разуму. Надо выяснить, чем они дорожат больше всего на свете, чтобы потом шантажировать их этим. Нужно что-то, чем они точно не станут рисковать… – Исидро еще немного подумал и опустил взгляд на кусок угля, лежащий на столе. Тогда у него в голове родилась идея. Он взял уголь в руку и принялся ощупывать его. – Прежде ни угрозы, ни насилие на Кастронавеа не действовали. Их не интересовало ничто из того, что я предлагал, включая деньги, и у этого есть одна простая причина. – Взвешивая уголь в руке, он повернулся к собеседникам. – Господа, необходимо устроить встречу с нынешней главой семьи Кастронавеа. Полковник, возьмите двоих людей и отправляйтесь к ним в имение. Передайте, что я хочу поговорить с ней. Пусть назначат день, час и место.

Полковник кивнул и вышел из кабинета с воинственным видом, который едва теперь угадывался в чертах сеньора Сальватерры. Тот встал и приблизился к своему покровителю, глядя на него запавшими глазами, в которых почти не осталось былой уверенности.

– Дон Исидро, – сказал он. – Спасибо вам…

Исидро поднял руку и покачал головой.

– Между нами нет нужды в словах благодарности, дон Орасио. – Солдат поджал губы и повесил голову на грудь. Развернувшись, он направился через всю комнату к дверям. – Дон Орасио, – позвал Исидро, и тот оглянулся. – Если хотите, продолжим сегодня нашу шахматную партию.

– Разумеется.

Еще с мгновение они смотрели друг на друга; Исидро оперся о стол и опустил руки в карманы.

– Выше нос, солдат, выше нос.

Дон Орасио глубоко вдохнул, принял воинственный вид, вытянулся в струну и отдал честь, прежде чем выйти из кабинета. Оставшись один, Исидро устроился на диване и продолжил рассматривать кусок угля на подставке из белого мрамора. Огладив его, Исидро назвал себя слепцом. Все это время он боролся с недалекостью Кастронавеа. Но решение было у него под носом. Он рассказал короне про серебро, уничтожил доказательства, а теперь встретится с новой госпожой скотоводов и наконец закроет этот скверный вопрос – и даже останется в выигрыше. Конечно, ему целый год придется делиться доходами от серебра с властями, а для человека алчного это пытка, но Исидро, несомненно, готов был смириться с потерей. «Не было еще такой войны, – подумал он, – из которой кто-то вышел бы без потерь». Он перестал наглаживать кусок угля, закурил сигару и вышел из кабинета, как покидает поле битвы победитель.

* * *

Баси опять рассмеялась, и муж присоединился к ней: дон Артуро рассказывал повеселившую всех скандальную историю. Внушительная группа скопившихся рядом аристократов, казалось, приняла Баси в свой круг. Прежде не удостаивавшие ее ни словом дамы (маркизы Понтехос и Вальпараисо, чуть поодаль – графиня Флоридабланка, герцогини Рока и Мединасели) теперь окружали Баси, обращались к ней, заглядывали в глаза. Она больше не была изгоем; теперь титаны почитали ее за равную.

Своим нынешним положением она была обязана дону Артуро: тот упомянул ее выдающиеся качества и семейную трагедию в беседе с влиятельными друзьями, и они захотели познакомиться с Баси. Печаль от потери близких пронизала весь ее облик, и мадридская аристократия прониклась ее историей, увидев возможность совершить доброе дело и призреть бедняжку. Иногда Баси не удавалось скрыть чувства, зная, как эти кумушки о ней судачат; в особенности клуши, имевшие вес в обществе, избранные, которым хватило пары вскользь брошенных слов, чтобы перед Баси распахнулись врата Олимпа: «Девушка самого достойного воспитания, пережившая прискорбную трагедию»; «Мы должны присматривать за испанской молодежью, если не мы, то кто?»; «Бедняжка, осиротеть таким ужасным образом. Мне рассказывали, она мелкая дворянка, но из очень старинного рода». Так говорили о ней, и теперь, благодаря дону Артуро, она об этом знала.

Более всего с Баси сблизилась графиня Монтес, Эулалия де Толедо. Давно овдовевшая шестидесятилетняя графиня принадлежала к числу самых влиятельных женщин столицы и способна была одним жестом – просто взяв кого-то под локоток – подать пример другим, и те следовали за ней, как смирные овечки. Она выражала свое мнение с совершенной легкостью и могла разрушить чужую жизнь парой неодобрительных слов. Графиня с доном Артуро изображали взаимопонимание, но на деле яро ненавидели друг друга: по словам последнего, она хотела женить его на своей племяннице, но он отказался.

– Дорогая Баси, – сказала графиня, растянув в улыбке свое длинное лицо, на котором выделялся прямой, как балка, нос, – как хорошо, что вы пришли.

Баси довольно улыбнулась и бросила хитрый взгляд на дона Артуро. Она уже считала его членом семьи. Он заходил к ним домой, трапезничал с Баси и ее мужем, оставался на несколько дней. Какой добрый друг есть у ее Себастьяна! Они обсуждали в кабинете важные вопросы, касавшиеся политики королевы и кортесов, а она дивилась их беседам. Ее не интересовала политика, Баси она была скучна, но ей нравилось слушать, как серьезно они разглагольствуют на непонятные ей темы. Иногда они приглашали ее сыграть в бильярд: это мужское занятие ее не привлекало, но она все равно соглашалась, чтобы увидеть, как они улыбаются в ответ на ее неловкость.

Себастьян был по-прежнему очарователен и страстно увлечен ею, что все больше импонировало Баси. Ей нравилось быть предметом обожания, и, должно быть, поэтому ее привязанность к мужу углублялась с каждым днем, будто тщеславие было ключиком, отпиравшим дверцу ее сердца. Она бы не назвала свое чувство любовью, но не умела подобрать для него иное слово. Ей хотелось позаигрывать с доном Артуро или другим высокородным кавалером, но она бы не променяла Себастьяна и его пылкое отношение к ней ни на кого из них. Каждое утро он будил ее лаской, искал нецелованные местечки на ее теле. «Не хочу умереть, не найдя их все», – как-то сказал он ей. К тому же месячное кровотечение запоздало на несколько недель, и Баси, хотя еще не рассказывала об этом Себастьяну, подозревала, что в ней зародилась новая жизнь. Если так, то это большая удача. Они желали завести ребенка, и на то имелось несколько причин. Себастьян хотел стать отцом, таким, какого не было у него самого, а Баси мечтала о маленьком человечке, нуждающемся в ее заботе и безраздельно принадлежащем ей одной. Но она хранила молчание, потому что уверенности в своих выводах у нее не было. К ее вящей радости, она получила письмо от Андре: он выжил при пожаре, хотя и не рассказывал, как именно ему удалось спастись. Вновь обретя брата, Баси подумала, что мир словно потакает ее желаниям.

– Андре жив! Андре жив! – визжала она, бросившись в объятия Себастьяна, совершенно счастливая; позже она написала брату, что при первой же возможности приедет в Галисию повидаться с ним.

Теперь, на одном из званых вечеров герцога Сотомайора, известных на весь Мадрид, Баси тихонько посмеивалась над ужимками дона Артуро, не сводившего с нее лукавого взгляда. Она всегда отвечала ему взмахом веера и строила самое ангельское личико, никоим образом не вязавшееся с ее матово-черным платьем с пышным турнюром и откинутой назад на американский манер вуалью – она уже позволяла себе такое, ведь с гибели ее родных прошло какое-то время. Однако, как и на прочих приемах, траур не позволял ей танцевать; но она представляла, как через год будет блистать под звуки вальса или ригодона.

– Думаю, дорогая, эти вечера идут вам на пользу, – проронила донья Эулалия, а потом повернулась к мужу Баси: – Правда ведь, дон Себастьян?

– Разумеется, чтобы отвлечься от горя, нет ничего лучше, чем выйти в свет, – ответил он, осушая рюмку анисового ликера. – Более старомодные дамы могут счесть такое отношение фривольным, но ничего не попишешь: времена меняются.

– Я полностью с тобой согласен, – добавил дон Артуро.

Себастьян хотел было кивнуть, но вдруг изменился в лице и схватился за живот.

– Кажется, я съел что-то не то.

Дон Артуро приблизился к нему и приложил ладонь ко лбу.

– На первый взгляд все в порядке.

– Это все пунш, – сказала донья Эулалия, а потом шепнула Баси на ухо, прячась за веером: – Я его не пью: герцог Сотомайор добавляет в него ром отвратительного качества.

Баси любезно улыбнулась ей и подошла к мужу.

– Милый, ты очень побледнел.

Себастьян коснулся лба: его неожиданно прошиб холодный пот, и кровь разом отлила от лица. Баси положила руку ему на плечо, как вдруг ему сделалось так дурно, что это стали замечать люди вокруг.

– Прошу меня извинить, мне срочно нужно в уборную. – Баси шагнула за ним, но Себастьян жестом остановил ее. – Подожди меня здесь, милая, я скоро вернусь. – Себастьян развернулся и исчез среди гостей.

– Он всегда плохо переносил алкоголь, – шепнул дон Артуро ей на ухо. – Не волнуйтесь. С ним бывает такое.

Баси стало неспокойно. Она не представляла, что ей делать: пойти к мужу или послушно дождаться его возвращения. Она запаслась терпением, но все равно нервно ерзала. Донья Эулалия осталась подле нее, чтобы помочь при необходимости, и дон Артуро не без удовольствия подал ей руку. Время от времени кто-то из гостей бросал на них заинтересованный взгляд, любопытствуя, почему Себастьян так резко ушел.

– Если вы не возражаете, пройдем в залу поменьше по эту сторону коридора. Мы подождем Себастьяна там, вдали от чужих взглядов и лишнего внимания, и вы сможете присесть, – посоветовал дон Артуро и посмотрел на графиню Монтес. – Донья Эулалия, будьте так добры: справьтесь, как себя чувствует Себастьян.

– Разумеется, дорогой, оставьте это мне.

Баси с доном Артуро прошли в небольшой кабинет: внутри обнаружился диван с низким столиком, несколько кресел вокруг и всего одно центральное окно с видом на сады. Стену украшали тканые гобелены, а вдоль нее стояли низкие шкафы с деревянной инкрустацией и золотой отделкой. Стараясь отвлечь Баси, дон Артуро начал пересказывать ей комментарии, которые другие аристократы отпускали на ее счет. Но она его почти не слушала. Баси странно чувствовала себя: у нее вспотели ладони, и она обеспокоенно хмурилась, искренне переживая. Она не привыкла тревожиться за другого человека и теперь не знала, как быть: она никогда прежде так не волновалась.

– Он точно в порядке? Быть может, я ему нужна, – сказала она вслух.

Дон Артуро осекся и взглянул на нее; его глаза могли покорить сердце любой женщины.

– Вижу, вы действительно переживаете за него, – несколько удивленно сказал он и поцеловал ее в губы – так, будто делал это каждый день.

Застигнутая врасплох Баси замолкла, не зная, что делать.

– Что-то не так, дорогая?

– Я… Вы меня поцеловали.

– Да, – согласился он и потянулся за новым поцелуем.

Ошеломленная Баси позволила себя поцеловать; ее вдруг поглотила безудержная волна ощущений: ее принимал – желал – такой мужчина, как дон Артуро. Неожиданно она оказалась в его объятиях и разомкнула губы, как человек, пьющий ключевую воду не из жажды, а только ради удовольствия. В голове помутилось, она была в смятении и не мыслила себя вдали от него, как вдруг почувствовала, что он шарит ладонями по ее талии и груди. «Что же я творю?» – подумала она. Перед глазами встало бледное, как лунный свет, лицо мужа. Она отстранилась, и дон Артуро отпустил ее без малейшего сопротивления. Он покосился в сторону двери, и по кривой ухмылке и озорному огоньку в его взгляде Баси сразу осознала, что у поцелуя будут последствия. Она обернулась, обмирая от ужаса: на пороге стояла донья Эулалия с непроницаемым выражением лица; встретившись с Баси глазами, она закрыла дверь и пошла прочь. Баси поняла, что графиня увидела достаточно, чтобы сделать неверные выводы, а дон Артуро приосанился, пригладил волосы и молча поцеловал ей руку. Баси, не сдерживаясь, повернулась обратно и влепила ему пощечину.

– Вы мерзавец.

– Я знаю, дорогая, – ответил он, направляясь к двери. – Но каждый из нас становится жертвой самого себя.

Дон Артуро покинул комнату. Перепуганная Баси, осознавая, что ее репутация теперь запятнана, не смогла сдержать слез. Она сжала челюсти и кулаки и решила выйти из кабинета. Она приоткрыла дверь: вечер замер, из залы в нескольких шагах на нее обрушились осуждающие взгляды. Подошел привратник, чтобы как можно скорее препроводить ее к выходу по приказу хозяина. Она прошла через залу, как сквозь ад. Ее закружил водоворот комментариев, взмахов вееров и черненых ресниц, шепота кавалеров, сигарного дыма, аромата коричного и анисового ликера, шелковых перчаток – все кругом острыми иглами пронзало ее душу. Она вскинула голову, силясь сохранить самообладание, и направилась на поиски Себастьяна. Он ждал ее в кабинете возле входной двери, а донья Эулалия что-то нашептывала ему. Графиня Монтес обмахнулась веером, чтобы овеять ее своим презрением. Старуха миновала ее и ушла в залу. Себастьян растерянно посмотрел на Баси с поникшим видом и слезами на глазах и отвернулся, не сказав ни слова.

Баси, в жизни никого и ни о чем не умолявшая, теперь готова была взмолиться, хотела объяснить, что между ней и доном Артуро ничего нет, что это он вышел за негласные рамки приличий.

– Себастьян, прошу тебя, – сказала она, – выслушай меня, все не так, как тебе сказали.

Себастьян не повернул головы, безжизненный, как мраморная статуя. Казалось, что он задыхается. Оставляя ее одну, Себастьян направился прочь. У Баси на глазах выступили слезы: она поняла, что ничего не может сделать. Она не стала оборачиваться к зале. Там уже никто на нее не смотрел, и вечер продолжался так, словно ничего не произошло. За пару мгновений Баси снова стала изгоем.

Она покинула особняк герцога Сотомайора, спустилась по лестнице на улицу Сан-Херонимо и наняла экипаж, чтобы вернуться в одинокие стены своего большого дома. Теперь он казался ей тяжеловесной громадиной. Трясясь в карете, она поняла, что ее мечтам о жизни в кругу избранных, в покое и достатке, об обретении общественного влияния пришел конец. Теперь она прелюбодейка, и относиться к ней будут соответственно.