Он резко проснулся, будто над ним по-прежнему висела тень убийц, только и ждущих, пока он совершит ошибку, чтобы броситься в погоню. Андре не сразу удалось устроиться в своей спальне в Карбальейро. После трапезы он заснул, набросив на себя одно только покрывало. День уже клонился к вечеру, и пепельные лучи солнца едва пробивались в щель между оконными ставнями. Воспоминания о пожаре в Ас-Айрасе по-прежнему преследовали его, появляясь словно из ниоткуда. Слава богу, когда осень пошла на убыль, кошмары стали мучить его реже.
Андре сел в постели и осторожно опустил ноги на пол. Хотя раны уже зарубцевались, ходить все еще было неприятно. Андре обулся, набросил сюртук поверх жилета и решил спуститься вниз, чтобы немного перекусить.
Он приехал в Карбальейро три недели назад решительно настроенный сообщить всем, что жив, взбудораженный перед встречей с Ирией, с Сельсой, с другими выжившими. Андре прискакал в имение на лошади Пятой, измотанный, с не затянувшимися до конца ранами – и только лишь чтобы узнать, что Ирия уехала в Ла-Корунью нанести визит прославленному архитектору, дону Фаустино Домингесу. Андре проклял свое невезение. Ирия оставила Пятой точные указания, как вести дела в ее отсутствие, ему же в этой записке, разумеется, не предназначалось ни слова.
Чтобы обеспечить безопасность на случай нападения дона Исидро, Пятая привела с собой людей – бывших разбойников, ныне обратившихся в скотоводов и служивших семье Кастронавеа уже много лет. После этого она осталась в Карбальейро и взяла на себя управление имением до возвращения Ирии, но Андре показалось, что занялась она этим неохотно, потому что внутри у нее кипела жажда расквитаться с доном Исидро.
Отправив письма тете и сестрам через лакеев, Андре скрашивал ожидание накопившейся работой. Помимо прочего, он обсудил с нотариусом вопросы наследства. Поскольку Андре был жив, ему полагалась доля состояния родителей. Прочтя завещание, он обнаружил там имя некоего дона Марселино Видаля, которому отец оставлял такую же долю, как и своим детям.
– Вы знаете, кто это? – спросил Андре у своего нотариуса.
– Нет, дон Андре, – ответил тот. – По словам вашей тети, он был близким другом вашего батюшки. Вам лучше спросить об этом у нее.
Андре молча кивнул, отметив про себя, что надо будет обсудить этого дона Марселино с Ирией, когда будет такая возможность.
Андре с головой погрузился в дела; шли дни, и его все сильнее терзало желание быть подле Ирии, видеть ее зеленые глаза и медовые волосы. Он представлял, как она читает его письмо, как силится поверить, что свершилось чудо, что он живой. Разумеется, она попытается сдержать слезы, но у нее ничего не выйдет. Она, конечно, расплачется, оставшись одна. Андре рассчитал, что Ирия должна вернуться самое раннее через пятнадцать дней после отправки письма – возможно, немного позже. Но прошло целых три недели, а она все не появлялась. От беспокойства у него пересыхало во рту, а горло сдавливало, как ошейником, отчего у него перехватывало дыхание и ему едва удавалось вдохнуть. Тревога заставляла его считать каждый вдох, и ему все казалось, что в легкие попадает недостаточно воздуха.
Он оживлялся лишь при мысли о том, что Ирия вернется и они, вероятно, продолжат начавшиеся между ними отношения. Смерть родителей, брата, деда стала самой страшной трагедией из всех, какие только могли выпасть на их долю. Но по иронии судьбы с этой потерей им открывался новый путь. Теперь им – главе семьи и ее племяннику – гораздо проще станет скрывать свою связь. Надо будет лишь держаться в рамках приличий перед слугами и друзьями. Они смогут прожить вместе всю жизнь, и никто об этом не узнает.
Андре устроился в малой столовой, не такой просторной, как в Ас-Айрасе, но более уютной. Он сел недалеко от полного дров камина, в котором ярко горело пламя. Вдруг открылась дверь и зашла Пятая в запахнутом полушубке и коротком зимнем плаще с опущенной на глаза монтерой и коротким карабином на плече. В глазах управляющей мерцал кровавый огонек, поселившийся в ее взгляде с тех пор, как она вернулась со своей охоты, и никак не желавший покидать его.
– Все в порядке, Пятая?
– Я уезжаю… Ирия все не возвращается, надо выяснить, в чем дело.
Андре мотнул головой.
– Постой, Пятая, – сказал он, приподняв ладонь. – Надо все обдумать. Мы знаем, что…
– Мальчик, здесь не о чем думать. С каждым днем возмездие все ближе, а я не хочу, чтобы с Карбальейро вышло, как с Ас-Айрасом.
Андре, не желавший участвовать в этой гонке возмездия, шагнул к ней. Пятая была диким зверем, жаждущим крови, и она никогда не откажется от мести. Если она устроит бойню, это может скверно сказаться на семье: они вместе пойдут под суд и потеряют все.
– Нам нужно дождаться Ирию, – сказал он твердо, глядя на Пятую. – Вырезать всех Ордасов неосмотрительно. Нам известно, что дон Исидро незаконно добывает серебро, если мы сдадим его…
– Нет, – отрезала Пятая и повернулась к выходу.
Андре подскочил к ней и схватил за запястье.
– Ты что творишь?
От взгляда Пятой любого бы пробил озноб. Андре призвал все море своего спокойствия, чтобы не отвести глаз.
– Нельзя тебе уезжать, ты…
– Я пришла не спрашивать дозволения, мальчик, – перебила она и поморщилась.
– А надо было, – ответил он, вздернув подбородок.
Пятая резко вывернулась из его хватки и угрожающе приблизилась к нему.
– Что ты сказал, мальчишка?
– Ты должна была спросить моего дозволения, – выпалил он, принимая вызов и шагнув ей навстречу. – Я тебе не мальчишка: я Андре де Кастронавеа, и в отсутствие тети я глава этой семьи. Если ты собралась утолить свою жажду крови, иди, я тебе не помеха, но не вздумай говорить, что делаешь это в память о моем деде, родителях и брате. Это будет твоя месть – не наша.
Пятая пристально смотрела на него, будто одним взглядом могла пожрать его душу и сорвать плоть с костей, но Андре не уступил. Он сохранял мрачное спокойствие, как корабли под вражеским огнем. Пятая наклонила голову набок, и вдруг жажда крови обернулась кривой и сардонической улыбкой. Андре промолчал, и Пятая, не сводя с него глаз, сняла с плеча карабин. Андре испугался, что она наставит ружье на него. Управляющая продолжала следить за ним взглядом, от которого у любого душа ушла бы в пятки, сжимая винтовку так, что она затрещала.
– Тебе достались стальные нервы твоего деда. – Она снова закинула ружье за спину, и Андре вздохнул с облегчением. – Дождемся возвращения Ирии.
Андре только кивнул, и Пятая призраком растворилась за дверью, унося за собой шторм нечистых желаний. Андре облегченно выдохнул и опустил взгляд на свои руки, с удивлением обнаружив, что те не дрожат, что в душе его царит мир и покой, как на море в штиль. «Пятая ничего не предпримет», – сказал он себе. Пятая мстила от имени единственной семьи, которая у нее когда-либо была, но Андре лишил ее такой возможности. Иногда достаточно только слов, чтобы выбить из человека дух, заставить загореться идеей или отступиться от нее. Наверное, именно поэтому Андре хотел, чтобы дон Исидро заплатил не ценой своей жизни, а провел остаток лет в тюрьме, в бессильных раздумьях о падении своего рода. По мнению Андре, в этом и заключалось истинное правосудие. Зарубив человека топором, как предпочитает Пятая, ты лишаешь его будущего – и хорошего, и плохого.
Андре проглядел корреспонденцию на письменном столе. Несколько недель назад он велел дону Косме передавать ему послания, предназначенные Ирии, чтобы он мог заняться делами, не терпящими отлагательства. Он взял на себя ведение счетов, доходов и расходов. Андре еще раз просмотрел письма. Те, что касались рабочих вопросов, он открывал, а послания личного характера прятал в один из ящиков стола.
Он хотел было открыть очередной конверт, как вдруг из-под ящика стола на пол скользнул листок бумаги. Андре удивленно осмотрел ящик и обнаружил на обратной стороне небольшой ремешок, позволявший прятать письма от чужих глаз. Тот немного ослаб, и поэтому листок высвободился и упал на паркет. Андре поднял его и прочел, что письмо отправил дон Фелипе Вильяр де Сеоане, предприниматель, занимающийся поставками табака и кофе, друг отца и деда. Имя адресанта пробудило в Андре любопытство: он не знал, что семья ведет с ним дела. Быть может, Ирия заключила с ним какую-то сделку. Андре открыл письмо и прочел:
«28 октября 1846 г.
Дорогая сеньорита Ирия!
Должен признаться, что пребываю в состоянии неописуемого восторга с тех пор, как вчера вы согласились, чтобы я поехал с вами в Ла-Корунью, и скрепили договор поцелуем в уста. Вы занимаете все мои мысли…»
Андре не смог продолжить чтение. Сердце бешено забилось где-то в горле, и он стиснул кулаки, силясь смирить нахлынувшую бурю эмоций. Сама мысль о том, что Ирия теперь с доном Фелипе, показалась ему нестерпимой, невыносимой. Его охватило безудержное желание дочитать письмо; он с трудом удержался от искушения и положил листок на стол, чтобы больше не видеть его. Прижав руку к губам, Андре позвонил в колокольчик, вызывая дона Косме или одного из лакеев. В дверях возник согбенный, дряхлый дворецкий и вежливо поприветствовал его.
– Вы не знаете, тетя Ирия поехала в Ла-Корунью одна?
– Нет, дон Андре. Ее сопровождал дон Фелипе Вильяр. – Андре фальшиво улыбнулся. – Кажется, именно он порекомендовал ей этого архитектора. Он довольно знаменит.
– Спасибо, дон Косме, – сказал Андре. Дождавшись, пока тот выйдет, он вскочил и принялся бесцельно нарезать круги по комнате; стены все сильнее давили на него. Письмо приковывало взгляд, душа будто покинула тело, и Андре принялся упрекать себя за то, что вернулся так поздно. Она похоронила его несколько месяцев назад и успела вернуться к жизни, целуя другого. «Наверное, Ирия чувствует себя уязвимой и ищет тихую гавань, где сможет отгоревать потерю родных», – подумал Андре, пытаясь убедить себя, что тетя не влюблена в дона Фелипе. Он снова уставился на письмо и, не сдержавшись, схватил его и перечитал строки, выведенные твердой и уверенной рукой.
«28 октября 1846 г.
Дорогая сеньорита Ирия!
Должен признаться, что пребываю в состоянии неописуемого восторга с тех пор, как вчера вы согласились, чтобы я поехал с вами в Ла-Корунью, и скрепили договор поцелуем в уста. Вы занимаете все мои мысли; как мы и условились, я заеду за вами завтра ранним утром. Я убежден, что эта поездка порадует нас обоих. Я буду счастлив сопровождать вас, а вы сможете на время отвлечься от страданий, терзающих вашу душу после той чудовищной трагедии.
Засим прощаюсь с вами.
Неизменно ваш,
дон Фелипе Вильяр де Сеоане».
Андре вернул письмо обратно в тайник, где Ирия прятала его, и почувствовал себя совершенно разбитым: грудь охватило пламя ревности и страха. Наконец он опустился в кресло и попытался понять, не потерял ли он Ирию. Возможно, это его пустой гроб толкнул ее в объятия другого, или все еще хуже, и она выйдет замуж при живом Андре. В конце концов этот дон Фелипе брачного возраста и готов к созданию семьи. Хотя Ирии уже поздновато заводить детей, такая возможность существовала. Андре умрет, если она выйдет за другого, умрет от беспомощной любви и страсти, от того, что она будет ему только теткой. Вдруг Ирия решила, что трагедия случилась по воле Всевышнего и была карой за нарушение закона Божьего? Андре хотел было броситься на ее поиски, но это не имело смысла. Возможно, она уже подъезжает к имению; возможно, они разминутся и не встретятся. Андре оставалось только ждать ее возвращения. Он полагал, что, получив известие о том, что он жив, она немедленно покинет Ла-Корунью, чтобы быть рядом с ним. В нем боролись надежда и страх, что это не так.
Андре опять поднялся и подошел к камину, оперся о яшмовую полку, вернулся и снова сел. Сердце билось слишком быстро, испуганно, безудержно и страстно, как когда они сливались в единое целое на паркете в заброшенном зале Ас-Айраса. «Господи, как же мне ее не хватает!» – подумал он. Андре попытался успокоить бушующее море своей души. Он сказал себе, что в любом случае ее чувства к дону Фелипе – лишь бледная тень чувств к нему, и ничто этого не изменит, а их совместное будущее совсем рядом, осталось только протянуть руку. В нем снова воспряла надежда, склонявшая Андре потушить сжигающее его пламя. «Но надо посмотреть правде в глаза: в письме ясно сказано, что она сама его поцеловала».
Он позвонил в колокольчик и попросил, чтобы ему подали горького горячего шоколада; ожидая, пока принесут напиток, он задумчиво огладил бороду. «Она уже скоро приедет», – сказал он себе, понимая, что теперь каждый новый день без нее будет настоящей пыткой, свидетельством того, что в сердце Ирии завелась другая любовь. И кто знает, не сильнее ли она любви к нему.
Ирия сняла шляпу и позволила дождю и ветру, хлеставшим по площади Обрадойро, разметать ей волосы. Стайка женщин, наоборот, спряталась в крытой галерее, а поодаль несколько парочек быстро взбежали по лестнице величественно возвышавшегося кафедрального собора, которому не страшна была никакая непогода. Ирия залюбовалась древним имплювием[15] цвета мокрой земли, притихшим под шум дождя. Дон Фелипе, отправившийся на поиски экипажа с извозчиком, умолял ее не покидать укрытия, но она не удержалась. Вернувшись и увидев ее стоящей под проливным дождем, несчастный широко распахнул глаза. Она улыбнулась и со смехом забралась в экипаж.
– Сеньорита Кастронавеа, вы поистине вольная душа, – сказал он и протянул ей платок, чтобы промокнуть лицо.
– Спасибо. Как настоящая галисийка, я обожаю дождливые дни, они поднимают мне настроение, – ответила она, вытирая лоб.
Дон Фелипе покачал головой и постучал по крыше, прося кучера отвезти их в его небольшой дом неподалеку от южных городских ворот. Ирия откинулась на сиденье и рассмеялась, не сдерживая себя. Путешествие – сперва на север, в Ла-Корунью, потом южнее, в Финистерре и Сантьяго, – помогло ей побороть самую черную тоску. Дон Фелипе вел себя как безупречный рыцарь. В день, когда он приехал в Карбальейро сообщить, что дон Фаустино Домингес готов принять Ирию в Ла-Корунье, дон Фелипе настоял на том, чтобы сопровождать ее. И продолжал настаивать всю неделю, что она готовилась к поездке. Ирия отказывалась, заявляя, что в этом нет совершенно никакой необходимости, что она сама легко доберется до нужного места, ведь ее будет сопровождать Пятая – или, в ее отсутствие, кто-то из слуг. Ирия прекрасно знала дорогу. Не сосчитать, сколько раз она ездила по ней с самого детства: верхом на лошади, на муле, в карете. Вечер накануне путешествия на север она провела, прогуливаясь с доном Фелипе недалеко от границ имения.
– Мне совершенно необходимо, чтобы вы позволили мне сопровождать вас, – сказал он.
– Не будьте так драматичны, – ответила она, опираясь о его руку.
– Умоляю вас, – он замедлил шаг, чтобы заглянуть ей в глаза, искренне и печально, как смотрит человек, который многое пережил. – Если с вами что-то случится в дороге, я никогда себя не прощу.
Ирию тронули его слова. Дон Фелипе был из тех людей, что предпочитают всегда говорить правду, а если и лгут, то лишь во спасение. Ирия наконец уступила его мягкому взгляду. В этот миг, как и множество раз до того – в конце зимы и весны, среди апельсинов и каштанов, – она вновь увидела перед собой лицо Андре. Потерявшись в глазах дона Фелипе, она растворилась в воспоминании и вдруг почувствовала себя юной сеньоритой, которой еще все только предстоит. Он подался к ней, дрожа, как птенец перед первым полетом. Она сама не знала, почему ею завладело желание поцелуя, и он обнял ее за талию и привлек к себе.
Тогда, в свете последнего осеннего солнца, она поцеловала его; когда она ощутила прикосновение его губ, в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль, дрогнуло все ее разбитое утратой сердце. Она бросилась в омут воспоминаний, где за смехом Амаро скрывались постыдные тайны, где Кристина молча страдала от них, сбегая под полог хорошего воспитания, где за железной волей Доситеу прятал огромную любовь ко всей семье, даже к Амилю, которого презирал. Чувствуя губы дона Фелипе на своих, более шершавые, чем у Андре, Ирия подумала, что так могла бы целовать своего покойного племянника. Первый шаг прочь от боли и потерь. Поцелуй не освободил ее, но коснулся Ирии дуновением свежего морского ветра, сопровождавшего ее всю поездку на север, к Коста-да-Морте. Поездка в Ла-Корунью стала для нее отдушиной после невосполнимой утраты, бегством в другие края, не омраченные горькими воспоминаниями. Этот путь в никуда успокаивал ее бушующую душу. Учтивость дона Фелипе, его старомодные манеры, спокойствие перед лицом жизненных невзгод, неизменная забота о ней – все это бальзамом ложилось ей на душу. Своей безмятежностью он напомнил Ирии Андре и этим пленил ее.
Иногда она находила в доне Фелипе черты Андре, отчего ей казалось, что он все еще с нею. Поначалу она думала, что принимает желаемое за действительное, но не могла отрицать, что они и правда похожи: оба говорили размеренно, вдумчиво, оба всегда знали, что сказать, оба были безжалостно честны. Поэтому она его поцеловала: из тяги к близости и в память о покойном – обо всех ее покойных. С тех пор дон Фелипе стал для нее опорой, помогая справиться с горем; поэтому после визита к архитектору, согласившемуся взяться за ее проект, они решили заехать в Финистерре, а потом направились в Сантьяго-де-Компостела.
Они заехали в главную арку имения и остановились у фасада двухэтажного белого здания. Дом был простым, ни на что не претендующим, но надежным. Дон Фелипе ожидаемо вышел первым, чтобы помочь ей спуститься. Ирия позволила. Она постоянно позволяла ему ухаживать за ней, хотя прежде никому бы не разрешила подать ей руку при выходе из коляски. Они направились к главному входу, и низкорослый управляющий с женой помогли им снять верхнюю одежду. Парадная была небольшой, прямоугольной формы и с очень необычной лестницей: балюстрада была выполнена из выдувного стекла. Спросив, все ли готово, дон Фелипе провел ее в один из залов. Когда они зашли, он приблизился к ней и предложил расположиться у горящего камина.
– Вы совсем промокли. Вам надо будет переодеться к ужину.
Ирия повернулась к огню и уставилась на угли.
– Нынче все мои наряды одного цвета, – задумчиво сказала она. – Черное ничем мне не помогает. Когда вернусь в Оренсе, перестану носить траур. Мне не нравится чувствовать себя так, словно боль сковывает меня по рукам и ногам. Даже пригибает к земле.
– Если вы так поступите, то станете предметом сплетен всего…
– Мне все равно, дон Фелипе, – возразила она. – Я взрослая женщина. Мне тридцать шесть лет, я ни от кого не завишу. Мне не нужно ничье одобрение для принятия решений.
– Разумеется, вы правы, – сказал он, восхищенно глядя на нее своими печальными глазами и медленно шагнув к ней. – Это, помимо прочего, мне в вас очень нравится, сеньорита Кастронавеа. Вы, кажется, не боитесь никого и ничего.
– Дон Фелипе, вы возвели меня на пьедестал, которого я совершенно не заслуживаю, – ответила она, пока он грел руки у камина. – Я каждый день чего-нибудь боюсь.
Он повернулся к ней и ободряюще погладил по щеке.
– Вы хорошая женщина.
– Вовсе нет, – с улыбкой ответила она и отвела его ладони. – И почтительной супруги из меня тем более не выйдет. – Дон Фелипе кивнул, открыто глядя на Ирию, словно ожидал такого ответа.
– Мне не нужна почтительная супруга, но супруга…
– Вам скажут, что вы должны найти себе юную девушку, покладистую, не столь темпераментную, способную выносить вам ребенка.
Он наклонился к ней и прижал палец к ее губам.
– Я вас люблю, сеньорита Кастронавеа, и вы это знаете. С прошлогоднего вечера в Ас-Айрасе. Когда перед отъездом вы меня поцеловали, я понадеялся, что вы согласитесь стать моей женой…
Она сбросила его руку и покачала головой, перебивая его.
– Дон Фелипе, – сказала она, горячо глядя на него. – Не стану вас обманывать. Вы нравитесь мне, но я никогда не выйду замуж, не обзаведусь потомками. Мои единственные дети – мои владения, мои стада, моя земля, которую я не оставлю никогда. Мне нужен лишь любовник, готовый скрасить для меня холодные галисийские ночи.
Дон Фелипе изумленно сглотнул.
Ирия прекрасно понимала, что любую женщину, сделавшую подобное предложение, сочтут гулящей девкой. Но ей это было неважно. Девственности она лишилась давно. Плотские желания застигли ее в безоглядной юности, с молодым пастухом, который на следующий день собирался уехать в Америку; как и все желания, терзавшие Ирию, страсть ее не знала границ. Она была достаточно умна, чтобы избежать беременности. Пятая научила ее разным методам, показала, как пользоваться спринцовкой и предохраняться при помощи животных кишок. Ирия всегда выбирала мужчин (на самом деле не столь уж многих), которые были проездом и с которыми ее не могли связывать никакие обязательства и чувства, помимо страсти на одну ночь. Ирия уже давно не следовала правилам, писанным для представительниц слабого пола. Она была богатой и независимой женщиной и знала, чего хочет. И она не собиралась отказываться от этого и вверять себя во власть мужчины: брак казался ей тюрьмой.
– Но… я… я же не могу отнестись к вам как…
– К любовнице, – подсказала она.
– Я не могу воспринимать вас таким образом. Вы заслуживаете большего, и, поймите, подобное отношение к вам и меня охарактеризует не лучшим образом, – ответил дон Фелипе с угасающей в глазах надеждой, – в первую очередь из-за чувств, которые я к вам питаю. Я хочу быть вам не любовником, но мужем.
Она с улыбкой шагнула к нему. Да, дон Фелипе был тут не проездом, но он прекрасно воспитан и никогда не сделает их роман достоянием общественности – из стыда и нежелания порочить ее имя.
– Дон Фелипе, я ничем не умаляю вашего достоинства. Лишь открыто говорю, чтó могу предложить вам; поверьте, вы стали для меня тихой гаванью, но я непостоянна, как погода в Галисии, и никогда не отдам вам свое сердце, как вы того хотите.
– Быть может, со временем ваше расположение ко мне станет чем-то гораздо большим. Зачем рисковать и становиться предметом сплетен всего Оренсе? Позвольте мне сделать вас своей женой.
Ирия медленно подошла к нему и поцеловала.
– Этому не бывать.
Они глядели друг другу в глаза, и она поцеловала его снова, на этот раз более глубоко. Вдруг дон Фелипе резко ответил на поцелуй и, захваченный страстью, приник губами к ее шее. Взор Ирии заволокло воспоминание о ночи с Андре, мешавшееся с желанием дона Фелипе. Она еще раз поцеловала его и пригласила заняться с ней любовью в одном из кресел. Тогда обоих – отчаянно и тяжело дышащего дона Фелипе, решившего, что, овладев ею, он сможет однажды завоевать ее сердце, и Ирию, нуждающуюся в его близости, чтобы заглушить боль, – захватил жар пустыни, и они испили друг друга, как воду из оазиса. Он любил ее, растворялся промеж ее бедер, и сердце его бешено колотилось оттого, что он срывает запретный плод до свадьбы. В глазах распаленной Ирии сменяли друг друга образы Андре и дона Фелипе, нависшего над ней, всей душою мечтавшего обладать ею целиком, а не только ее телом. Она схватила его за волосы и жадно поцеловала, устроившись сверху и наконец почувствовав себя свободной.
Про себя Ирия шептала имя Андре, а вслух твердила «мой король», и в душе у нее боль вышла из берегов – она оплакивала любовь всей своей жизни. Плотину прорвало, и невозможность обладать им пролилась безутешным горем. «Андре, Андре, Андре», – повторяла она, как молитву, способную вернуть его к жизни. Затерявшись в море боли и смятения, постанывая от удовольствия, она поняла, что страсть к дону Фелипе не способна излечить ее истерзанное сердце, облегчить страдания от потери близких, тем более любимого. Она обняла своего жилистого любовника и принялась сильнее двигаться на нем, будто так могла забыть о душевных ранах, все время напоминавших о себе. Она неслышно заплакала, пряча слезы под веками, и услышала, как дон Фелипе шепчет ей на ухо слова любви. Тогда она позволила себе еще раз вспомнить лицо Андре, вновь представить его ласки под покровом ночи, и распоротые раны опять начали кровоточить, чтобы не зажить никогда.
Когда забрезжил рассвет, она спала на ковре, а дон Фелипе – у нее на животе, под одной из занавесок, которую они сняли с окна, чтобы прикрыться. Негромкий стук в дверь напомнил им, что они выбрали не самое удачное место для сна. Заспанный дон Фелипе поднялся на ноги, поцеловал ее в губы и подошел к двери. Ирия уютнее устроила голову на диванной подушке, свернувшись калачиком возле камина, где еще тлели угли. Она слышала, как дон Фелипе о чем-то говорит с управляющим; он вернулся, держа что-то в руках.
– Для тебя письмо, дорогая. Кажется, оно следовало за нами по всему маршруту, – довольно сказал он, протягивая ей конверт. – Оно от твоего племянника Андре. Он жив.