Корделия допила шоколад и бросила взгляд на Исидро, заискивающего перед приехавшими из Бельгии партнерами. Она, как обычно в подобных случаях, прохаживалась по залу, одаривая всех улыбкой – однако более скупой и натянутой, чем всегда. Корделию сложно было вывести из душевного равновесия, ведь чужие переживания мало ее заботили. Но отъезд Себастьяна стал исключением из правила. Они с Исидро недооценили собственного сына. Едва он перешел из рук родителей в объятия темпераментной жены, как решил взбунтоваться против них. Но приходилось признать: несмотря на печаль и гнев – невыносимо думать, что она утратила всякое влияние на сына и что он к тому же в Мадриде, – Корделия все же была счастлива, что Себастьян сумел проявить храбрость.

Однако сейчас за ее ярким образом – приталенное красное платье из тафты и венчавшая прическу бриллиантовая диадема – скрывалась боль. Корделия остро ощущала разлуку с сыном, как только может мать, от которой отдалилось дитя. Исидро все воспринимал иначе: уязвленная мужская гордость позволяла ему легче перенести потерю. Но Корделия хотела только, чтобы ее мальчик вернулся. «Сделай так, чтобы он вернулся, Исидро, это самая важная битва в нашей жизни», – почти потребовала она. Исидро пыхнул гаванской сигарой и погрузился в чтение газеты, повествовавшей об очередных волнениях вокруг правительства ее величества. Чуть погодя он ответил, будто все это время обдумывал ее слова: «Оставь это мне. Я уже занимаюсь этим вопросом».

Корделия последовала совету мужа, как и всегда, когда речь заходила о делах, грозящих бурными подводными течениями. Она отбросила беспокойство, убеждая себя, что Исидро все исправит, но в этот раз, в отличие от прочих, она то и дело ощущала, как на душе скребут кошки.

– Вы необычайно прекрасны сегодня, донья Корделия, – сделал ей комплимент Йоханн Миттендорфер, выходец из аристократического прусского рода.

Она сверкнула своей самой ослепительной улыбкой, способной обезоружить любого мужчину, и позволила поцеловать себе руку.

– Благодарю, дорогой. Вы прирожденный льстец. Я, право, не столь блистательна.

Он мелодично рассмеялся и подал ей руку, чтобы прогуляться по залу. Только она взяла его под локоть, как на их пути вырос ее дворецкий, Карлос Бенавидес; поприветствовав их, он шепнул ей на ухо:

– Сеньора, серьезный вопрос требует вашего внимания.

Нахмурившись, Корделия вежливо попрощалась со своим спутником и вышла из зала в сопровождении слуги. Она мельком встретилась взглядом с мужем, давая ему понять: что бы там ни случилось, она разберется со всем сама. Встреча с бельгийцами была чрезвычайно важна для Исидро, и лучше сейчас его не беспокоить. Поэтому Корделия заранее предупредила слуг, чтобы при любых трудностях они обращались к ней.

Как только они покинули зал, дворецкий прочистил горло и жестом указал Корделии, чтобы она проследовала в комнаты слуг.

– Дело в сеньоре Сальватерре, он тяжело ранен.

Она приподняла бровь.

– Что произошло?

– Не… не могу сказать. Мы нашли дона Орасио в каретнике на заднем дворе, он просил помощи. Я послал за врачом.

– Вы все правильно сделали.

– Он все время твердит, что ему срочно необходимо поговорить с доном Исидро.

Они спустились с господского этажа на нижний и направились в одну из спален. У порога толпились перешептывающиеся слуги; дворецкий велел им вернуться к работе и не совать нос не в свое дело. Корделия зашла в комнату и застыла при виде дона Орасио: жемчужно-белое, покрытое испариной лицо, впалая грудь, весь в крови, одной руки нет. Корделия достала из перчатки платок и прижала его к губам. Рядом с доном Орасио суетился, осматривая его, привратник, который на войне был помощником врача.

– А ну хватит, все вон! – рявкнул дон Орасио, увидев ее. – Мне нужно поговорить с хозяйкой наедине, пока я еще в сознании!..

Корделия оглянулась на дворецкого и кивнула. Дождавшись, когда все покинут комнату, она присела рядом с доном Орасио.

– Боже милостивый, – пробормотала она и протянула руку в белой перчатке, чтобы бережно погладить его по волосам. – Что же с вами случилось?

– Передайте дону Исидро, что Андре де Кастронавеа жив и здоров. Мы в опасности.

– Ш-ш-ш, отдыхайте, скоро приедет врач. Сейчас главное…

– Послушайте, донья Корделия, – нетерпеливо перебил он, подавшись всем телом к ней и почти дотянувшись до ее лица, – у нас мало времени. Быть может, нас сдадут властям, а может, эта стерва явится сюда лично и отправит нас всех в преисподнюю, а я… не в силах защитить вас.

– Все хорошо, все хорошо, – умиротворяюще шепнула она голосом мягким, как бархат.

– Скажите сеньору разыскать дона Феликса де Монтекастро, он был моим полковником в Гусарском полку принцессы, он даст людей для охраны дома.

– Хорошо, вы все мне рассказали. А теперь ложитесь и отдыхайте, это приказ.

Несколько успокоившись, дон Орасио повиновался, глаза его медленно закатились, а дыхание замедлилось. В дверь дважды постучали, и доктор Каньисарес вежливо попросил разрешения войти. Она отошла от постели и бросила на дона Орасио последний взгляд. Тот – мертвенно бледный, с расширенными зрачками – казался смертельно напуганным, словно стоял у врат ада.

– Передайте супругу: я сожалею, что подвел вас, – сказал он, пока врач готовил пузырек с морфием, чтобы облегчить страдания раненого.

Она утешающе улыбнулась ему, а отвернувшись, заметила, что на белой перчатке осталось алое пятнышко. Кровь так плотно пристала к ткани и пропитала собой волокна, что ее не вывести уже никогда. Корделию охватила неодолимая тревога, будто эта красная капелька уже проникла под кожу, и она содрала перчатку, чтобы убедиться в чистоте своих рук. Вот оно, безмятежное алое пятнышко. Корделия выскочила из комнаты и беспокойно всучила перчатки дворецкому.

– Уберите их, – велела она. – И удостоверьтесь, что у дона Орасио есть все необходимое.

– Да, сеньора.

Она вернулась на верхний этаж, не в силах выбросить из головы нелепую гранатовую капельку, ранившую ее в самое сердце, шептавшую, что Корделия – тоже часть зловещей игры, именуемой войной. Она решительно прошла в будуар возле зала и тщательно помыла руки с мылом. Вытерев их, она намылила ладони еще несколько раз, и с каждым омовением в голове все громче звенела навязчивая мысль: эта кровь уже у нее под кожей. Гранатовая капелька уже так глубоко впиталась в поры, во всю ее жизнь, что осела на ее душе. И как бы Корделия ни терла кожу, ее не покидало ощущение, что сделанного не воротишь: это все равно что отречься от прошлого с Исидро. Она снова вытерла руки, но на коже по-прежнему светилось карминное пятнышко, которого – она это понимала – уже не могло там быть. «Прошлое можно лишь замаскировать», – подумала Корделия. Она вышла из будуара и на мгновение задержалась у дверей зала. Сделав глубокий вдох, она еще раз потерла тыльную сторону ладони, натянула свою лучшую улыбку и шагнула внутрь: с величавой осанкой, без перчаток, пряча под маской саму себя и кровь, запятнавшую ее душу.

* * *

Облаченная в строгий траур Матильда спустилась с паперти церкви Лас-Калатравас и направилась к улице Сан-Херонимо. Она имела обыкновение посещать мессу по воскресеньям, по праздникам и еще раз в пару дней. В последнем случае она всегда приходила одна, без Хайме. Прихожане могли полагать, что она очень набожна и целые дни проводит в молитве, перебирает четки и славит Деву Марию, но это было не так. Ей нравилось посещать храм, потому что в нем она обретала убежище. Подле святой воды, ладана и читавшего по требнику священника ее окутывало чувство безопасности, будто, пока она здесь, не могло случиться ничего дурного. Это время она проводила скорее наедине с собой, чем с Господом. Очень часто, особенно по воскресеньям, ей приходилось заставлять себя сосредоточиться на проповеди, потому что мыслями она была где-то далеко и следовала ритуалу совершенно бессознательно. После она покидала свою мирную заводь и возвращалась к монотонной жизни, напоминавшей процессию торжественных и бесстрастных лиц. Правда, теперь она снова могла найти спасение в музыке, дарившей ей покой, которого ей прежде так не хватало. Каждое утро, а иногда и вечерами она садилась за фортепиано и отдыхала душой, пока пальцы не деревенели от усердия.

После того разговора с Хайме он больше не приходил к ней в спальню. Он до сих пор был глубоко потрясен осознанием того, что шел наперекор желаниям супруги. «Никогда не прощу себе, что вынуждал тебя делать то, чего ты не желала», – сказал он ей несколько недель назад. «А чего он ожидал?» – подумала Матильда. Она была сама себе противна, ведь она делала… такое. Узнай кто об этом, сочтет ее не порядочной женщиной, а гулящей девкой. Матильда понимала: хотя Хайме и был уважаемым банкиром, ему не везло в жизни. Первая жена соблазнила Хайме, только чтобы заполучить его деньги. Детей она ему не родила, зато обеспечила скандал, когда сбежала с половиной его состояния и нищим шулером. Годы спустя он узнал, что она скончалась от дифтерии. Став жертвой аферистки, Хайме решил найти себе такую жену, которая не поступила бы с ним подобным образом. «Мне жаль, что у Хайме все так сложилось, но настоящие жертвы нашего общества – это женщины», – подумала Матильда. Теперь ей казалось, что девушкам под видом брака обещают райский сад, куда они стремятся, не зная о шипах, а для кого-то цветник и вовсе оборачивается колючим кладбищенским кустарником. У мужчин имеются неотъемлемые привилегии: хотя они и ограничены рамками приличий, они даже не представляют, какое давление оказывают на женщин… Хайме тогда хорошо выразился, это действительно «чудовищная жестокость».

– Донья Матильда. – Чей-то голос вдруг вырвал ее из мыслей; обернувшись, она встретилась с робким, смиренным взглядом дона Рамиро, как всегда, чуждого всякого честолюбия – лишь бы прожить жизнь без потрясений.

– Дон Рамиро, – произнесла она, не в силах скрыть ни волнение, ни удивление. – Я… рада видеть вас снова.

– Я не знал, что вы в Мадриде, – сказал он, немного неуклюже поцеловав ей руку.

Матильда улыбнулась. Его неловкость невольно тронула ее. Дон Рамиро был так кроток, что не умилиться было невозможно.

– Здесь работает мой муж.

– Ах, понятно… Я слышал, что вы вышли замуж, да, да. Мои поздравления, – сказал дон Рамиро с несколько вымученным выражением лица.

Ей было очевидно, что он взялся за работу в Мадриде потому, что услышал об ее замужестве. И сама Матильда не раз фантазировала о встрече, ведь теперь они оба живут в столице. Но она всегда отметала такие опасные мысли: круги их общения совершенно не пересекались. В своих мечтаниях она видела его печальное лицо, и ее щеки заливал нежный румянец. Прямо как сейчас. Но если в конце сказки они были вместе, Матильда хорошо понимала, что реальность всегда далека от вымысла.

– …Хотя, увидев вас в черном, я было решил, что вы овдовели, – добавил он, и Матильда не смогла разобрать, звучало ли в его голосе сочувствие или надежда.

– Нет, это не так.

Повисло молчание, болезненное для них обоих. Матильда на мгновение заглянула ему в глаза и почувствовала отчаяние. Облик дона Рамиро отражал все скверные решения ее родителей и деда. Он принял это бремя как божью кару, и его осунувшееся, изможденное лицо говорило ей, что за робостью скрывается безмолвная мука, которая теперь захватила его целиком.

– Тогда, по всей видимости, случилось какое-то несчастье, – произнес дон Рамиро, чтобы нарушить тишину, требовавшую, чтобы они облекли в слова чувства, которых между ними теперь быть не может.

– Да. – Он смотрел на нее, явно не зная о произошедшем. – Случилась трагедия: мой дед, родители и братья погибли при пожаре в имении.

Лицо дона Рамиро исполнилось глубокого сострадания, и он взял ее руки в свои.

– Я сожалею о вашей утрате, донья Матильда, – сказал он. – Если бы я только знал, приехал бы на прощание и похороны. – Она улыбнулась, нисколько не сомневаясь в правдивости его слов. – Знайте, что я в вашем распоряжении: если вам что-то нужно, только скажите.

Матильда сглотнула. «Мне нужны вы, дон Рамиро, как воздух; ваши уроки и ваши знания; ваша искренность, которая всегда помогает мне собраться с мыслями, – ответила она про себя. – Нужны все ваши милые привычки, все ваше бесхитростное существование».

– Благодарю вас, но мне остается только смириться с произошедшим, – наконец ответила Матильда, желая, чтобы он никогда не отпускал ее рук.

Он еле заметно кивнул. На них снова опустилась завеса молчания. Они держались за руки прямо на улице, где их могли увидеть, и со стороны выглядели как замужняя женщина с другом, хотя на самом деле были тайными влюбленными, оттягивавшими момент расставания. Наконец Матильда отняла руки, чтобы никто не догадался, что за ласковым жестом скрывается запретное желание.

– Я должна идти, – сказала она.

– Я понимаю. – Дон Рамиро улыбнулся так, словно ангел забрал его душу. – Возможно, мы еще увидимся – например, в консерватории. Я бываю там каждое утро.

Матильда покачала головой.

– Вы ведь понимаете, это было бы неосмотрительно.

Он только кивнул.

– Быть может, но я все равно хочу, чтобы вы знали, что каждое утро я… в консерватории. Вдруг вам что-то понадобится.

Она кивнула, не в силах ответить, развернулась и пошла прочь. Она не хотела оглядываться, но знала, что дон Рамиро с потерянным, потрепанным, но неизменно благородным видом ждет ее возвращения, возможно, корит себя, что обратился с довольно скандальным предложением к замужней женщине, которая посетить консерваторию сможет лишь в сопровождении супруга. «Отчего мы так безрассудны: из-за любви или желания?» – спросила себя она. Наверное, во всем виновата их гремучая смесь. Матильда знала, что теперь каждую ночь будет представлять себе его, несбыточную встречу в консерватории и рисовать в воображении их совместную жизнь, которой никогда не будет.

* * *

Баси зашла в зал, разделенный пополам двумя парами колонн, и приблизилась к креслу. На столике сиял чудесный чайный сервиз, ожидавший, когда Баси присоединится к чаепитию с тремя другими благородными дамами. На другом конце зала Себастьян беседовал со своим другом, Фернандо де Сада-и-Монтанером, маркизом Монтерреалем, с которым она успела познакомиться во время предыдущих визитов в Мадрид. Теперь Баси решительно наверстывала упущенное. Себастьяна не очень интересовало общение с представителями высшего общества. Он знал этих людей с детства, и разговоры с ними были ему не в новинку. Визиты к герцогу Ноблехасу, живущему в доме 3 на улице Лобо, или, скажем, к графу Корресу, близкому другу матери Себастьяна, были для него обычным делом, чего нельзя было сказать о Баси. В самом ее присутствии имелось нечто скандальное: ведь Баси, хоть и одетая по последней моде, носила строгий траур. Ей надлежало блюсти его хотя бы год и выходить из дома только в церковь. А кто-то проводил в трауре больше двух лет. «Я, разумеется, не собираюсь так себя пытать», – мысленно решила она.

Но, несмотря на эту решимость, близость высшего общества не приносила той радости, какая ей грезилась поначалу. Даже находясь среди людей, к вечеру она сникала и мучилась от одиночества. Наконец сбылись ее мечты: идеальный муж, гора денег и особняк неподалеку от кортесов, где обреталась вся столичная аристократия. «Исполнение желаний не гарантирует счастья», – подумала она. Смерть деда, родителей, братьев постоянно нависала над ней и убивала любое веселье на корню. В итоге она растеряла всякую охоту посещать приемы: на тех немногих, где она побывала, Баси чувствовала себя изгоем – дочь скотовода среди выдающихся представителей знати с блистательными титулами. Она не сияла, как ей раньше думалось, и не засияет никогда. Ей хватило двух вечеров, чтобы понять, что из-за своего происхождения для этих людей она навсегда останется чужой. Она была лишь приложением к мужу. Если повезет, однажды ее начнут терпеть – когда Себастьян унаследует от матери титул виконта.

По вечерам Себастьян обнимал ее, пытаясь утешить, и она успокаивалась, убаюканная. Иными ночами он целовал ее, страстно привлекая к себе, и любил всю ночь напролет. Баси, в руках мужа открывшая в себе желание, бросалась в него, как в омут с головой: плотское наслаждение освобождало ее и позволяло забыть о боли. После полной жара и тяжелого дыхания ночи Баси на время избавлялась от печали и отдалялась от Себастьяна, силясь обрести хоть кроху независимости.

Она взяла чашку с чаем, но не стала садиться, и три дамы, пытливо посмотрев на нее и лживо улыбнувшись, продолжили свою беседу, словно ее здесь не было. Баси не обратила на них внимания и продолжила свой одинокий обход среди статуй из плоти и крови, собравшихся в комнате. Она еще немного полюбовалась мужем; он радостно кивнул в ответ. «Бедняжка, он даже не представляет, как мало мы значим для этих людей», – подумала она. Возможно, именно эта его наивность так привлекла ее. Надо было признать, что в муже она обрела настоящую опору. Ей нравилось быть с ним, говорить с ним, гулять, трапезничать, шутить. Наверное, потому что Себастьян, в отличие от всех прочих мужчин, был такой один, принадлежал ей, любил ее безраздельно и этим невольно тронул ее сердце. Она вышла замуж не по любви, но в совместной жизни, кажется, ее нашла.

В дверь дважды постучали, вырывая ее из мыслей, и она шагнула вперед. Дворецкий объявил, что прибыл Артуро де Вильянуэва, граф Саламедина. Баси вспомнила, что видела его перед свадьбой в доме свекра – в тот день, когда ее навещала тетя Ирия. Как забыть его сияющие синие глаза и манеры, будто сошедшие со страниц английского любовного романа! Даже в предсвадебной суматохе и в свете случившейся трагедии она не забыла спросить, что связывало Себастьяна с этим молодым человеком.

Юноша тут же направился к Себастьяну и горячо поприветствовал его. На этот раз Баси хотя бы была совершенно готова к тому, чтобы их представили друг другу. Она рассмотрела его издалека: серо-голубой сюртук, идеально повязанный шейный платок, небрежно выглядывающая цепочка карманных часов, сочетающаяся с элегантным узором жилета. Со все возрастающим любопытством Баси медленно подошла ближе и взяла мужа за руку.

– Артуро, – сказал Себастьян, – позволь представить тебя моей очаровательной супруге, донье Басилисе де Кастронавеа. Дорогая, я, кажется, рассказывал тебе о нем.

Граф взглянул на нее глубокими глазами, в которых отражалась ночь, и улыбнулся ей с искренним вниманием, которого ей так не хватало в Мадриде.

– Нет, Себастьян, не рассказывал, – ответила она, – я бы запомнила.

– Быть может. Артуро столько времени провел в Лондоне… – Себастьян пожал плечами.

– Не берите в голову, сеньора. Себастьян по своей натуре не обращает внимания на такие мелочи. Рад знакомству, – сказал граф, целуя ей руку. – Я глубоко соболезную вашей утрате.

– Я тоже рада встрече, – вежливо откликнулась Баси, – и благодарю за теплые слова.

– Мы с Артуро дружим с детства, – шепнул ей на ухо Себастьян. – К сожалению, он не смог вырваться к нам на свадьбу.

Баси ослепительно улыбнулась новому знакомцу, более кокетливо, чем намеревалась, а он смотрел на нее несколько дольше, чем позволяли приличия.

– Встретив вас, я понимаю, как чудовищно ошибся, не сумев приехать на вашу свадьбу, – сказал граф и потянулся снова поцеловать костяшки ее пальцев.

Себастьян мягко отвел ее ладонь и со смешком покачал головой. При виде шалости новоприбывшего, чуть в сторонке заулыбался другой друг ее мужа, дон Фернандо.

– Хватит играть в гипнотизера, – сказал Себастьян и повернулся к жене: – Милая, держись от него подальше, у него ужасная репутация.

– Особенно среди супруг моих друзей, – вставил дон Артуро, окинул ее быстрым взглядом и бесцеремонно схватил за руку. – Себастьян, позволь ненадолго похитить твою жену, нам нужно немного о тебе посплетничать. – Он отвесил ему поклон, и Себастьян расхохотался.

– Ты неисправим, – уступил он, махнув рукой и отпуская их пройтись вдвоем.

– Давайте прогуляемся, дорогая. Это один из лучших способов познакомиться поближе.

– Только не уводите меня слишком далеко от мужа, – немного ошеломленно откликнулась Баси, присоединяясь к игре заискиваний и бархатных манер.

– Ну что вы, дорогая, мы не покинем пределов этой комнаты и бдительного взора Себастьяна.

Баси прошлась с доном Артуро по комнате, вдыхая его лимонный, чуть сладковатый аромат; он казался ей человеком, многое повидавшим. Баси распрямила плечи под внимательным взглядом всех окрестных клуш, зашептавшихся при виде того, как она выступает под руку с графом.

– Вы заметили, что мы стали предметом всеобщего обсуждения?

– Это лучшая часть вечера, вы так не думаете?

– Должна признать, до вашего появления прием был довольно скучен, – ответила Баси, бросив взгляд на Себастьяна. Тот с улыбкой покачал головой.

– Неудивительно. Один из недостатков человека, которого вы взяли в мужья: хотя его выбор супруги свидетельствует об отменном вкусе, в приемах он не разбирается совершенно. Можете мне поверить, я знаю его практически с колыбели.

– И почему вас не было на нашей свадьбе?

– Как удачно выразился ваш муж, у меня ужасная репутация, и по своей натуре я привык избегать любых страданий. – Он повел ее вокруг островка кресел и низких столиков, где кавалеры говорили о политике. – Мне невыносима мысль, что я последний холостяк среди своих друзей.

Баси развеселилась.

– Теперь мне все ясно, – сказала она и спрятала легкий смешок за золоченым веером.

– Если говорить серьезно, то я вынужден был ехать в Севилью: мой дед был совсем плох и потребовал моего присутствия. Такова власть могущественных людей над нашими судьбами.

– Надеюсь, ему уже лучше.

– Ах, не переживайте. Дед уже много лет умирает, но все никак не умрет. – Он наклонился к ее уху. – Ни Бог, ни дьявол не хотят его к себе.

Она снова рассмеялась и была вынуждена спрятаться за веером.

– Вы не порадуете нас визитом в нашем новом доме в Мадриде?

– Разумеется, моя дорогая донья Басилиса, я вас навещу, – ответил он и повел ее обратно к Себастьяну. – Я не таков, как эти толстокожие снобы. Я сужу о людях по их поведению, а не по происхождению. В противном случае я бы лишился многих близких друзей.

– Да вы филантроп, – пошутила она.

– Только для тех, кто того стоит, – весело ответил он, щегольски поигрывая тростью. – Взгляните вокруг, здесь все почитают скандалом то, что на званый вечер столичной аристократии явилась молодая женщина в трауре – тем более, что она из семьи богатых скотоводов. Дворянка, да, но недостаточно знатная, чтобы находиться здесь, хотя и вышла замуж за человека, который однажды унаследует титул виконта. – Она хотела было возразить, но он остановился и снова бархатно поцеловал ей руку. – Не обижайтесь, сам я придерживаюсь иного мнения. Глядя на вас, я вижу девушку, которой хватило храбрости бросить вызов всему миру, чтобы получить желаемое. Вы очень смелая, даже слишком для этих фанфаронов и сплетников.

Больше он ничего не сказал, только ласково улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ и тоже промолчала. Наконец они вернулись к Себастьяну, и он взял ее за руку. Дон Артуро бросил на Баси последний взгляд – очень быстрый, но такой пронзительный, как в последнее время никто на нее не смотрел. Баси оглядела зал, полный чужого самолюбия, тщеславия и лживых речей, и снова почувствовала себя невидимкой. Но на этот раз рядом был дон Артуро, бросавший вызов устоям, и его близость воодушевила ее. Пожав руку мужа, она на миг погрузилась в себя и подумала, что невидимость – только первая ступенька длинной лестницы, и если она удачно поднимется по ней, то сможет стать здесь своей.