Ирия протянула руку и позволила дону Фелипе поцеловать ее. Услышав о случившейся трагедии, он примчался из Мадрида, чтобы прийти на похороны. После отпевания он отправился в Ла-Корунью, чтобы решить какие-то вопросы с деловыми партнерами, а вернувшись, любезно написал Ирии, чтобы справиться о ее самочувствии и нанести ей визит. Она ответила, что ей уже лучше и нет поводов для беспокойства. Ей не хотелось показывать кому-то свое горе. Однако, несмотря на содержание ее письма, магнат все же приехал. Он выглядел все так же представительно – словно со званого вечера, где они познакомились несколько месяцев назад, не прошло и дня. «Кристина пророчила его мне в женихи», – подумала Ирия с кривой полуулыбкой. Впрочем, его безукоризненная, непритворная учтивость умиротворяюще подействовала на ее измученную душу. Поэтому она позволила ему еще несколько раз нанести ей визит. Но после каждой встречи она чувствовала укол горечи, напоминавший, что ночью, одна среди простыней, она снова увидит перед собой Андре. Руины имения разобрали уже целиком, но его тела так и не нашли, и это представляло для нее опасность. «Потому что несбыточная надежда ведет к одному только отчаянию», – подумала она. Ведь тот, кто пытается все время идти по оставшимся в вечности следам пропавших, но не признанных умершими, обречен надеяться безо всякой надежды до самого конца, в то время как жизнь скоротечна, как вздох.

Теперь они шли по Ас-Айрасу, и дон Фелипе смотрел на нее, как на сильфиду, рожденную средь жимолости садов, удостаивая лишь беглого взгляда почерневшие голые стены, оставшиеся после пожара. В какой-то момент он наклонился к ее уху, будто хотел поделиться чем-то сокровенным, но спросил только:

– Вы собираетесь его восстановить?

– Разумеется, дон Фелипе, – ответила она, подняв на него потускневшие после трагедии глаза. – Моя семья никогда не сдается. Случилось чудовищное несчастье, худшее из всего, что могло со мной произойти. Я должна вернуть имению прежний вид – ради погибших и ради себя самой. Я надеюсь начать работы в следующем месяце, но только если найду достойного архитектора. Лишь уйдя с головой в дела, я смогу немного забыться.

Они вернулись к коляске, и он подал ей руку. Она забралась внутрь, и он закрыл за ними дверцу, устраиваясь напротив. Экипаж тронулся, оставляя остов Ас-Айраса позади. Ирия едва сумела вынести эту удручающую картину – в любом укромном уголке застывшего погреба могло лежать обугленное тело не дождавшегося спасения Андре – и с трудом сдержала горькие слезы. «Сколько же я потеряла! Господи, не дай мне умереть, не увидев, как дом мой вновь будет воздвигнут, только это смягчит горечь воспоминаний», – подумала она.

– Позвольте помочь вам, – сказал дон Фелипе. – Вы ведь знаете, ваш дед был моим добрым другом, как и ваш брат.

– Помочь мне? – негромко переспросила Ирия, не понимая, к чему тот клонит.

– Я знаю подходящего для такой работы человека в Корунье. Я говорю о доне Фаустино Домингесе: он один из лучших архитекторов нашей эпохи.

– Вы очень добры, но я не хочу, чтобы вам пришлось просить об услуге ради…

– Я настаиваю, сеньорита Ирия, – произнес он, осторожно накрыв ее руку своей.

Сама не зная почему, она не отняла руки. Должно быть, потому что нуждалась в чужом тепле, в участии, в том, чтобы хоть что-то вокруг не требовало ее присмотра.

– К тому же речь не идет ни о какой услуге, – добавил он. – Мы с доном Фаустино знакомы с детства. Он мой близкий друг, и я не сомневаюсь, что он весьма заинтересуется вашим проектом, если его об этом попрошу я.

– Я крайне вам признательна, – с улыбкой ответила Ирия, и дон Фелипе отстранился, опустив руку на серебряный набалдашник трости, выполненный в форме головы орла.

– Я напишу ему сегодня же, – подытожил он.

На этом разговор затих. Они хранили молчание весь обратный путь до Карбальейро, нарушив тишину лишь раз, когда Ирия, как и положено хорошей хозяйке, предложила дону Фелипе остаться на ужин, а он с удовольствием принял приглашение. Остаток пути их сопровождал лишь стук колес; она пыталась справиться с печалью, он – поймать ее взгляд. Мысли Ирии были далеки от амурных дел, но она не могла не признать, что безмятежная близость этого человека развеивала ее монотонную грусть: минувшим утром ее губы даже тронула искренняя улыбка. Небольшой шажок вперед, но всяко лучше, чем целые дни проводить в унынии и грусти. Уже вечером они наконец вернулись в Карбальейро. Это имение казалось ей слишком квадратным, не таким гармоничным, как Ас-Айрас, слишком пресным и провинциальным. Когда экипаж остановился, дон Фелипе потянулся к дверце, но вдруг повернулся к Ирии, на мгновение пронзив ее взглядом ясных глаз.

– Я понимаю, что мы не так давно знакомы и моя дерзость может показаться вам оскорбительной, но пока мы не покинули сей тесный салон, я хотел бы сказать вам пару слов, которые я сам желал бы услышать, когда потерял жену.

Ирия замерла, залюбовавшись его лучившимся искренностью лицом, скрывавшим какое-то сильное чувство.

– Разумеется.

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете, потому что прошел через ад, потеряв любимую женщину в родах. Знаю, что в глубине души вы совершенно разочарованы в жизни, что все кажется вам бессмысленным, что вы цепляетесь за надежду, что все это сон, который развеется к утру. Знаю, что на самом деле вам горько и вы очень, очень злы, ведь жизнь отняла у вас самое дорогое. – Он снова накрыл ее руку своей. – Знаю, что вы хотите забыть о мире вокруг, потому что само существование причиняет вам боль.

Ирия сглотнула, столкнувшись с таким напором, и попыталась перебороть нахлынувшее горе. Она не отняла руки, чувствуя длинные, сильные пальцы дона Фелипе через перчатку.

– Поверьте мне: за нынешней агонией, за одержимостью работой, в которой вы нашли спасение, брезжит свет. Мне тяжело было увидеть его, поэтому, если позволите, я был бы счастлив стать вашим проводником. Я знаю по своему опыту, что нет ничего хуже, чем бороться с горем в одиночку, когда в мире вокруг продолжается бессмысленная круговерть. – Закончив, он поцеловал тыльную сторону ее ладони.

Ирия еле заметно кивнула, несколько смущенная его речами. Он так точно описал ее душевное состояние, что к нарастающему гневу невольно примешались сочувствие и нежность. Но она не хотела, чтобы кто-то так глубоко копался в ее чувствах, ей было неприятно выставлять свои переживания на всеобщее обозрение, она не нуждалась ни в каком проводнике, не собиралась делиться своими слабостями и бессвязными переменами настроения.

– Я признательна за ваши слова, дон Фелипе, – сказала она и отняла руку. – Но, боюсь, моя печаль принадлежит лишь мне одной. Пойдемте?

Дон Фелипе отстранился и выждал несколько кратких мгновений, прежде чем решительно кивнуть. Он наконец открыл дверцу и с присущей ему галантностью помог Ирии сойти на землю. На входе в имение их встречали дон Косме, Висенте и два лакея, забравших ее перчатки и широкополую соломенную шляпу. Дворецкий подал ей серебряный поднос с корреспонденцией. Ирия бегло просмотрела ее. Отложив не особенно важные письма, она увидела послание дона Хенаро Гарсии, друга Амаро, которому она написала с вопросом об одном нервном типе и «карточных днях». Прямо под ним обнаружилось письмо самого дона Марселино, жаждавшего заполучить чужое.

– Я задержусь на минутку, дон Фелипе, – сказала она, и он замедлил шаг, замерев в отдалении.

Она открыла письмо и прочла:

«18 октября 1846 г.

Дорогая Ирия.

Я был рад получить ваше письмо и узнать, что вы собираетесь восстановить имение. Ваш отец не ждал бы от вас иного: уверен, он с гордостью наблюдает за вами с небес. Что касается дона Марселино, он редко посещал наши „вечера“ по той простой причине, что не являлся членом клуба кавалеров. Я знаю, что он холост и работает секретарем в одной конторе в Хинсо-де-Лимии. Больше мне нечего добавить, разве что то, что он всегда казался мне человеком замкнутым и обиженным жизнью. Время от времени он появлялся в клубе по приглашению Амаро, но с наступлением ночи оба они исчезали в направлении Ас-Айраса. Ведь мы с вашим братом, как и некоторые наши товарищи, собирались только в пятницу вечером, а потом расходились по домам. Остальные нас прощали: меня в силу солидного возраста, дона Амаро – за известную верность супруге, донье Кристине. Его поведение не вызывало вопросов, ведь дома его ждала такая жена, что никто не осуждал его за нежелание отправляться с товарищами в определенные заведения с определенной компанией – ваш брат всегда был человеком чести и хорошим мужем. Конечно, некоторые из нас, в том числе и я, всегда осуждали других членов клуба за их нехристианское поведение. Надеюсь, я был вам полезен; непременно навестите нас, если будете в Хинсо-де-Лимии.

Искренне обнимаю.

P. S. Если вам что-нибудь будет нужно, не стесняйтесь обращаться. Вам известно, где нас найти в случае необходимости».

Ирия подняла взгляд на дона Фелипе, и он слегка улыбнулся ей. Она скрыла тревогу, вызванную содержанием письма. Дон Марселино не состоял в клубе. Это соответствовало поношенному костюму с претензией на респектабельность. Но самым загадочным в этой истории были его ночные пятничные встречи с ее братом, когда они уезжали в направлении Ас-Айраса; Ирия знала наверняка, что Амаро не появлялся в имении до воскресного вечера. В эти три дня происходило что-то, что ее брат скрывал всю свою жизнь, что-то, вероятно, имеющее отношение к угрозам Марселино Видаля. Несомненно, в своем послании этот тип попытается чем-то ее шантажировать. Ирия открыла его письмо, не ожидая ничего хорошего: «Я убежден, что вы не пожелаете прочесть в газетах ничего неприглядного о вашем брате. Отдайте то, что мне причитается; я более не намерен ждать. Дон Марселино». Очевидно, у него были доказательства какой-то выходки Амаро, какого-то скандала. Как бы там ни было, вскоре она узнает больше и примет меры. Ирия не стала даже обсуждать произошедшее с племянницами, решив разобраться во всем самостоятельно. Она ждала только возвращения Пятой, чтобы тут же заняться подробным расследованием.

Ирия спрятала письма и жестом пригласила дона Фелипе проследовать за ней в небольшую залу. Она открыла дверь, и дон Фелипе со своей обычной галантностью подождал, пока она сядет, прежде чем устроиться самому.

– Хорошие новости?

– Обескураживающие, – ответила Ирия.

– Надеюсь, что, о чем бы ни шла речь, все закончится благополучно.

Дон Фелипе слегка улыбнулся. Он был несколько бледен после ее отповеди в пролетке. Ирию это не слишком волновало. Если она что и усвоила за все эти годы, так это то, что женщине не дано прожить жизнь для себя. Не в мире, вращавшемся вокруг гаванских сигар, бокалов бренди, раздутого самомнения и заумных бесед. Ее случай был редкостью, и не потому, что она была умнее или непокорнее прочих; она заплатила свою цену, отказавшись от замужества, от связи с каким-либо мужчиной, которого выбирала бы не она сама. Ирия отдала свое сердце одному лишь Андре, потому что могла читать его как открытую книгу, но теперь его не стало. Так что она тоже улыбнулась дону Фелипе, этому случайному кавалеру, предложившему ей поплакать у него на плече, хотя и подумала, как и множество раз до этого, что благодарна за оказанное участие, но плечо ей подставлять не нужно, а поплакать она может и в одиночестве.

* * *

Уже несколько недель в окружении запахов коз, овец и солений он отчаянно ждал возвращения Пятой. Но в глубине души все его мысли занимала Ирия. После пожара она осталась совсем одна и к тому же наверняка исстрадалась, считая, что потеряла и его тоже. Разумеется, тела Андре не нашли, но от него не было ни весточки: его, весьма вероятно, уже похоронили, утратив надежду. Представляя себе осунувшуюся Ирию, он ворочался на соломенном тюфяке, ставшем его темницей, сковавшем его неразрывными цепями, произраставшими из необходимости восстановиться. «Как же мы смертны», – подумал он. В груди все еще кололо на вдохе – конечно, уже не так сильно, но по-прежнему резко и остро. Легкие и ребра еще побаливали. Но тяжелее всего было вставать на ноги. Обожженные ступни заживали так медленно… Поднимаясь, чтобы справить нужду, он страшно мучился и предпочитал ползти на коленях. Один раз он оцарапал подошву о твердую землю, и волдыри отозвались неописуемой болью. Однако в жар его больше не бросало, а запасы солений в доме Пятой не кончались. Конечно, питаться одной солониной, хамоном, сыром да пресным хлебом с небольшим количеством оливок надоедало все сильнее. Но каждый прожитый день был для него маленькой победой, приближавшей его к выздоровлению, был днем, когда люди дона Исидро не смогли его найти.

Как правило, после полудня он поднимался с лежанки и подбрасывал дров в кухонную печку. Поддерживать огонь было для него одной из важнейших задач: хотя на дворе стоял октябрь, в горах уже ощущалось дыхание зимы. Мыться тоже было довольно сложно: у Пятой была одна только деревянная бочка, и, чтобы наполнить ее, Андре приходилось несколько раз тащиться до реки на коленях. Поэтому при возможности он предпочитал купаться прямо у берега, хотя вода уже была холодной. По вечерам он садился на невысокую скамью и ужинал копченым сыром тетильей, а потом сползал на свой тюфяк, положив рядом нож и шомпольный пистолет наполеоновской эпохи, который нашел в сундуке у Пятой. Андре держал его под рукой, хотя и сомневался, что успеет воспользоваться им, если его настигнут головорезы дона Исидро.

Так проходили дни и ночи, полные воспоминаний, слез и острой боли в груди, от которой не было спасения. Потерянный взгляд деда, последний разговор с Амилем, такие привычные жесты отца, последние слова матери, уходившей к себе. Теперь Андре казалось, что ссора с дедом из-за брата и несчастный случай с побежавшим стадом в детстве случились с кем-то другим. Заточение обернулось пыткой, а желание быть рядом с Ирией все возрастало: не только потому, что ей могла понадобиться помощь, но и чтобы дать ей знать, что он жив. «Лучше бы Пятая не отправлялась искать мести», – подумал он.

Шли дни; лил дождь, бушевал ветер, светило солнце. Андре заметил, что борода его уже разрослась густым лесом, и отправился искать в сундуке Пятой теплые вещи. Над горами тенью навис ноябрь. Андре нашел фаху, штаны, сюртук, полушубок и шерстяные чулки, которые с трудом натянул на себя, превозмогая боль. Иногда по ночам он слышал, как вокруг хижины бродят волки, и полз к двери, чтобы подпереть ее скамьей. Остальные ночи тянулись однообразно, и до рассвета ничего не происходило. Как-то раз из единственного окна пальясо он заметил олениху с оленятами. Андре продолжал подбрасывать дрова в огонь и смирился с тем, что придется еще пожить на сыре и чорисо. Волдыри медленно, но верно сходили с его ступней. Он старался избегать лишней ходьбы, и его усилия принесли свои плоды: ребра уже почти прошли. Колющая боль при дыхании стала едва заметной.

Так он лежал и сейчас, распростертый на треклятом тюфяке, в плену тревоги и собственной слабости, грызя кусочек сыра и запивая его водой, которую набрал в кувшин из реки. Поход за водой на коленях занял у него полчаса. Андре опять убивал время в ожидании возвращения Пятой: с ее помощью он сможет добраться верхом на лошади до Карбальейро. Она так и не появилась. К ночи Андре быстро заснул, потом наполовину проснулся, услышав далекий волчий вой. Он машинально пошарил рукой по полу в поисках пистолета, но не нашел его. В этот миг он проснулся окончательно и попытался обнаружить пропажу. Ножа на месте тоже не оказалось. Встревоженный Андре подскочил и лишь тогда почувствовал чужое присутствие в глубине пальясо.

– Кто здесь? – спросил он дрогнувшим голосом.

Никто не ответил. Вдруг в темноте вспыхнул маленький огонек трубки, высветивший силуэт. Андре испуганно отпрянул, будто мог сбежать через стену хижины. Из тени выплыло лицо Пятой. Она напоминала одну из «Мрачных картин» Гойи: веснушки засохшей крови, жесткий излом губ, способный внушить ужас даже самому отпетому храбрецу.

– Не бойся, это я.

Андре не представлял, что ей ответить: поблагодарить ее или устыдить за то, что бросила его одного почти на три недели?

– Не знал, что ты куришь трубку, – наконец сказал он.

– Это трофей.

Андре догадался, что прежний владелец трубки плохо кончил.

– Ты, наверное, хочешь ночевать в своей…

Пятая поднялась на ноги, приблизилась к Андре, по-матерински безмятежно положила руку ему на грудь, чтобы он не вставал с постели. Затем она посмотрела на него своим стальным взглядом, и Андре понял: несмотря на всю свою суровость и отстраненное молчание, единственное, чего желает Пятая, – это защитить его. Он да Ирия – вот и вся семья, что у нее осталась.

– Лежи. Завтра при свете дня я осмотрю твои раны, и, если будешь в состоянии, поедем в Карбальейро.

– Я так понимаю, это безопасно.

Пятая ничего не ответила, только пыхнула трубкой, подошла к скамье у двери и оперлась о нее. Андре еле заметно кивнул и откинулся, но вдруг заметил стежки у ее ключицы. Новый боевой шрам. Андре спросил себя, сколько их на ее твердом, как гранит, теле – отметин, оставленных судьбой, полной борьбы не на жизнь, а на смерть?

– Ты ранена.

Она покачала головой и поджала губы, давая понять, что рана не стоит его внимания. Андре закутался в одеяло, и они продолжили молча смотреть друг на друга, будто время в хижине остановилось и ночь замерла. Она глядела с безграничной силой в глазах, брызгами засохшей крови на руках и довольной усмешкой на устах. Он с восторженным изумлением взирал на воплощенную дикую мощь природы.

Андре показалось, что Пятая словно насытилась, поглотила все, что попалось ей на глаза, после длительного голодания. «Это долго не продлится, – подумал он. – Таким людям всегда мало». Он выдохнул и сказал себе, что завтра наконец покинет свою темницу.

Рассудок поплыл, и, несмотря на скопившуюся в душе боль, Андре почувствовал себя лучше. Его окутало счастье при одной только мысли, что скоро он будет с Ирией. Он знал, что встреча не исцелит его горя, но в возвращении и воссоединении с Ирией ему виделась возможность обрести утешение, хоть немного смягчить боль от утраты. «Нас, людей, вечно терзают какие-то страсти, не подвержен страстям лишь тот, кто уже мертв», – подумал он. Андре закрыл глаза и провалился в жестокий предрассветный сон. Напоследок он снова ощутил присутствие Пятой, услышал, как она выдохнула табачный дым, и невольно почувствовал себя в безопасности, как малое дитя, уснувшее на руках у матери.