Баси в полной апатии рухнула на кровать, изнуренная горем, лежащим на душе тяжким грузом. По своей природе она не была предрасположена к длительным страданиям. Поэтому перед лицом жизненных трагедий она предпочитала отворачиваться от них и до последнего не замечать собственной боли, пока не закончатся силы. Но все же смерть родителей и деда причинила ей слишком много горя, и временами ей не удавалось сдержать слез. Не только из-за гибели близких и ее обстоятельств, но и потому, что беда пришла, когда ее изгнали из семьи. Она говорила себе, что надо было сделать все иначе, наверное, быть к ним добрее. Но всякий раз она приходила к выводу, что это все фантазии и противостоять отцу с дедом по-доброму было бы невозможно. Последуй она их указаниям – и вышла бы замуж неудачно, утратила возможность поехать в Мадрид и войти в высшее общество.

Себастьян, поправлявший расшитый золотой нитью жилет с серебряными пуговицами, вопросительно посмотрел на Баси, чтобы узнать ее мнение по поводу покроя. Она рассеянно улыбнулась: горе отбило у нее желание притворяться, но она кивнула, давая понять, что жилет сидит отлично. Он отвернулся и принялся приглаживать волосы. С самой их свадьбы Себастьяна охватила одержимость: он всегда должен выглядеть идеально, быть самым привлекательным мужчиной на свете. Баси знала, что он старается ради нее. «Мог бы уже кончить прихорашиваться и увезти меня в Мадрид, – подумала она. – Матильда вон вышла за старую развалину, а живет в особняке и ходит на любые приемы, какие душе угодно». Когда они с Себастьяном обсуждали это, он только головой покачал, сказав, что нужен отцу здесь. Его отношения с доном Исидро улучшились, и, поскольку отец уступил ему со свадьбой, Себастьян считал себя обязанным как-то отплатить ему. «В этом году нет, но в следующем мы можем провести весь сезон в Мадриде», – сказал он. Устав слышать отказ за отказом, она применила другую стратегию: теперь, после смерти родных, ей жизненно необходимо было выбраться из Галисии и сменить обстановку. Только тогда Себастьян согласился. Он попросил Баси дать ему неделю, чтобы привести в порядок новую свинцовую шахту, которую они открывали в Астурии, после чего они немедленно отправятся в путь. Выполнив первую часть плана, Баси уже ломала голову над тем, как бы добиться переезда в Мадрид.

– Как я выгляжу, милая? – спросил он, набрасывая сюртук.

– Ты у меня самый красивый, любимый, – ответила она.

Себастьян довольно посмотрел на нее, и она села на кровать.

– Милый. – Она приготовилась к атаке. – Я тут подумала, что мне бы хотелось, когда мы будем в Мадриде, подыскать нам дом.

– Баси, в этом нет необходимости. У отца есть особняк Ордасов, недалеко от Площади кортесов.

– Я знаю, но я хотела бы что-то свое. Я готова потратить на это часть своего приданого.

– Родная, но ведь это необязательно, у нас уже есть дом…

– Послушай, твой отец добавил в мое приданое кое-что еще, о чем ты не знаешь. Он заставил меня поклясться, что я ничего тебе не скажу, но… ты ведь мой муж. – Себастьян непонимающе смотрел на нее. – Твой отец говорил, что мои акции очень дорого стоят, и я подумала, что мы можем купить что-то свое.

Себастьян вдруг нахмурился. Баси не могла понять, в чем дело. Что-то в ее словах вдруг заставило мужа побледнеть.

– Акции?

– Он сказал, что это гораздо лучший подарок, чем просто деньги, потому что шахта Наседейро очень богата, и годовая прибыль от акций будет гораздо выше.

Себастьян задумчиво помолчал. Он сел на кровать и обеспокоенно заглянул ей в глаза. Он был мертвенно бледен. Вдруг он схватился за голову и принялся все с большей силой рвать на себе недавно уложенные волосы. Спрятал лицо в ладонях. Затем сжал кулаки, резко вскочил и ударил по шкафу, утратив контроль над собой. Баси, никак не ожидавшая такого, вздрогнула и отшатнулась. Наконец она коснулась его плеча, и Себастьян обернулся с искаженным от напряжения лицом, на котором читалось такое отчаянье, которое, казалось, не давало ему даже вдохнуть. Внезапно, захваченный какой-то губительной мыслью, он в пару прыжков выскочил из спальни и бросился на поиски отца; у Баси на глазах выступили слезы, но она последовала за мужем, не понимая, что происходит.

* * *

Исидро откинулся на спинку дивана; рядом, с наслаждением попивая кофе, сидела Корделия. Повисшее между ними молчание было несколько более напряженным, чем обычно, с тех пор как они получили записку от дона Орасио: «Еще ищем». Пока сердце Андре де Кастронавеа бьется, не ведать им покоя. Должно быть, он забился в какую-то нору в галисийских горах, чтобы зализать раны. Если повезет, он уже помер от горячки, и вопрос решится сам собой. Нужно его найти. Рано или поздно руины имения расчистят, но тела так и не обнаружат, и пойдут слухи о том, что он жив. Как бы там ни было, Исидро верил, что дон Орасио их не подведет. Насилие ему не в новинку, как и охота за головами. Исидро было жаль мальчишку: приятный молодой человек, вся жизнь впереди. Но оставить его в живых значило взять на себя неоправданный риск. Как жизнь жестока к слабым, так и он – к своим врагам. И ведь не скажешь, что он не пытался поступить иначе. Он предлагал дону Доситеу партнерство, согласен был сделать его богачом, помог его старшему внуку деньгами – все ради мирного решения взамен кровавого.

– Ты, кажется, чем-то обеспокоен, – сказала Корделия.

– Возможно, – ответил он. – Я не успокоюсь, пока этот мальчик…

Неожиданно дверь резко распахнулась, и в комнату кометой ворвался Себастьян; за ним со слезами на глазах следовала Басилиса. Исидро изумленно воззрился на них, не понимая, что происходит. Себастьян ткнул в него пальцем, не в силах вымолвить ни слова от едва сдерживаемой ярости; Корделия поставила чашечку кофе на фарфоровое блюдце.

– Могу я поинтересоваться, в чем дело? – спросила она.

– Скажи, что это неправда, отец!

Исидро смог только покачать головой, глядя на жену. Он испугался, что Себастьяну как-то стало известно о том, что это он устроил пожар в Ас-Айрасе. Корделия, не вставая с кресла, жестом велела ему взять себя в руки.

– Он вдруг лишился рассудка из-за моих слов, – растерянно объяснила Баси. – Бросился лупить по дверцам шкафа и…

– Себастьян, родной, боюсь, мы не понимаем…

– Ее приданое! – прерывисто прокричал сын. – Ты дал ей акции шахты Наседейро.

Исидро поднялся на ноги, щелкнул пальцами и поднял указательный. Заплаканная Басилиса смотрела на них, ничего не понимая.

– Не смей повышать на меня голос, – сказал Исидро с каменным выражением лица. – Ты должен уважать меня и мать. Не говоря уже о жене, которую ты довел до слез.

– Теперь вы строите из себя обеспокоенного отца… Как я был наивен! – презрительно произнес Себастьян. – Я ведь и правда поверил, что… – Он закусил кулак.

Исидро шагнул к нему и крепко ухватил за плечи.

– Оставь эти бредни сумасшедшего, приди в себя. Я думал, тебя это порадует: шахта Наседейро – самая прибыльная.

– Ох, да будет вам, отец! Не изображайте передо мной невинность. Она не знает, на что согласилась! – воскликнул Себастьян, отстраняясь и бурно жестикулируя. – Она не представляет, как рискует! Вы можете ни во что меня не ставить, но я не позволю так относиться к моей жене! Не позволю!

Выслушав эту тираду, Басилиса изменилась в лице и посмотрела на Исидро, требуя объяснений. Страшась, что Себастьян проболтается про Наседейро, Исидро стиснул зубы и грубо закрыл ему рот рукой.

– Замолкни! – рявкнул он, тряся сына за подбородок.

Корделия вскочила на ноги, испугавшись возможности рукоприкладства между отцом и сыном.

– Исидро, пожалуйста, – взмолилась она.

Держа сына за подбородок, Исидро хотел было пригрозить ему, но Себастьян силой вырвался.

– Не трогай меня! – озверело рявкнул он.

– Какая мне грозит опасность, Себастьян? – спросила Басилиса, утерев слезы; лицо ее сделалось почти безмятежно.

Себастьян не ответил, только смотрел отцу в глаза, как загнанный в угол пес.

– Объясните ей все!

– Ты должен успокоиться. Это приказ, – припечатал Исидро.

– Вы уже ничего не можете мне приказывать.

– Успокойся.

– Объясните ей все! – сын пригрозил ему кулаком.

Корделия дернулась, решив, что он ударит собственного отца, а Баси встала между ними, чтобы снизить накал страстей.

– Все хорошо, любимый, скажи, какая опасность мне угрожает.

– Мой отец незаконно добывает серебро в Наседейро, – ответил Себастьян, игнорируя протестующие крики Исидро. – Твой дед об этом знал. Великий дон Исидро сделал тебе этот щедрый подарок не от чистого сердца, а для того, чтобы дон Доситеу дважды подумал, прежде чем выдать его властям, ведь в тюрьму за незаконное обогащение пойдешь и ты.

Гордость Баси была разбита. Теперь она понимала, что ее приняли только ради гарантии собственной безопасности, что Ордасы лишь прикрывали свои тылы. Ей вспомнились слова Ирии, советовавшей ей задуматься об их мотивах. Прижав язык к нёбу, она покачала головой. Она всегда была скора и сердцем, и рассудком; единственным, чего она теперь хотела, был переезд в Мадрид, и именно в этом ей было отказано. Но больше они ей не откажут.

– Себастьян, – сказала Баси. – Успокойся, будь так добр.

– Но, любимая, неужели ты не понимаешь…

– Я прекрасно все понимаю, – проговорила она с совершенно переменившимся взглядом.

– Родной, послушай жену, – посоветовала Корделия.

– Не вмешивайтесь, матушка! – крикнул Себастьян. – Вы обо всем знали и… как всегда, стояли за спиной, дергали за ниточки моей жизни. Но сегодня это закончится!

– Себастьян, я же сказала тебе перестать, – приказала Баси, и он, взглянув на нее, кивнул кротко, как ягненок. – Прекрати, пожалуйста.

Тогда Баси с прищуром посмотрела на дона Исидро и донью Корделию. Тот продолжал яростно глядеть на сына, будто хотел содрать с него шкуру; а его жена притворно прижимала руку к груди, изображая невинность, будто не имела отношения к греху, в котором обвинил ее сын. Но она была виновна, она и ее муж. Баси невозмутимо изучала их; лицо ее еще хранило следы недавних слез.

– Послушайте: мы уедем в Мадрид, далеко от вас. Я полностью откажусь от приданого, но вы дадите мне равную сумму денег. Кроме того, вы удвоите пенсион сына. – Себастьян хотел было вмешаться, но она остановила его взмахом руки. – Вы можете принять мои условия, или мы вместе пойдем в тюрьму, но учтите, что я к шахтерскому делу не имею никакого отношения, сумею убедительно расплакаться перед судьей и докажу, что ни о чем не знала.

Исидро, отлично чуявший, когда есть шанс выиграть сражение, а когда лучше отступить и взять реванш в другой раз, смирил свой гнев и кивнул.

– Себастьян, вели слугам собрать наши вещи, – сказала Баси, и тот охотно послушался приказа. – Надеюсь, сеньор, что видеться нам больше не придется.

Они ушли, а Исидро остался стоять, силясь сдержать свою ярость, чтобы не схватить эту нахальную и смышленую девчонку и не влепить ей пощечину. «Не увидимся мы больше, ну конечно», – подумал он. Корделия подошла и взяла его за руку.

– Сделай что-нибудь, Исидро, – шепнула она. – Сделай что-нибудь, чтобы сын нас не покинул.

Но Исидро чуял, что уже поздно. Сын перешел из-под его власти под власть жены. Он покачал головой: он проиграл битву, но не войну. Для виду он согласился на просьбу снохи, но так просто не уступит. Время – лучший союзник опытного стратега.

– Боюсь, любимая, что пока ничего не поделать, – сказал он. – Дай мне подумать. Обещаю, что верну нам сына, чего бы это ни стоило.

* * *

После нескольких недель слежки она наконец их нашла. Вокруг костра сидело шестеро человек и четыре охотничьих собаки. Шестеро охотников, среди которых был и дон Орасио: у нее с самой первой встречи руки чесались свернуть шею этой сволочи. Должно быть, сукины дети все это время прочесывали горы в окрестностях Рубьяны, но вместо Барранко-Рубьо двигались в сторону Феррерии. Пятая взглянула на Беробрео, припавшего к земле, как и она, и подумала: «Не повезло ублюдкам». Головорезов такого толка Пятая потрошила ради удовольствия. «Сколько крови я уже пролила. Но никто не сможет сказать, что они этого не заслуживали». Крови у нее на руках было так много, что Пятая и сама дивилась, как до сих пор жива.

Она не знала, откуда у нее этот вкус к убийству. Быть может, он произрастал из детства, проведенного среди волков, или из потрясения от смерти родителей, когда она могла только беспомощно смотреть, не в силах им помочь, или в глубине ее души действительно жила ведьма, жаждавшая человеческой крови и человеческих душ.

Приемный отец научил ее следить за стадом, делать сыр и соленья, охотиться на зайцев, птиц и оленей, защищаться от хищников и прочих тварей, возделывать землю. Но с самого детства приемная мать тоже втайне делилась своим знанием: как проклинать и благословлять, как разглядеть в тумане будущее, как лечить и зашивать раны, как различать камни, сила которых успокаивает душу или оздоровляет тело, как находить травы для мазей и готовить зелья да отвары; она познакомила ее с могуществом тишины, научила различать голос каждого ручейка, ветра, листьев папоротника, морщинистой кожицы щавеля, плюща, пьющего жизнь из дуба. Мать показала ей другой путь, древний, языческий, далекий от причастия. «Видишь это деревце? – как-то раз спросила мать. – Это не просто деревце, это речная ива, и у нее есть имя. У каждого оно есть. А чтобы услышать его, нужно научиться говорить на его языке». Ложась спать, Пятая часто проговаривала про себя наставления матери.

Все кончилось в тот день, когда пришли французы и принесли с собой насилие и похоть. Едва тринадцати лет от роду, она напряженно ждала, пока солдат на двадцать лет ее старше закончит с ее матерью и примется за нее, когда вдруг появился Доситеу, верша правосудие и не жалея на мерзавцев пороха, и стал ей новым отцом. Летом 1809 года юный Доситеу шел по Галисии из Саламанки с внушительной группой людей, желавших присоединиться к недавно созданному «Отряду освободителей Старой Кастилии» под предводительством Хуана Мартина, прозванного Эмпесинадо. Благодаря этому походу Доситеу нашел Пятую и принял ее в семью. С тех пор она всюду следовала за ним по пятам, хотя он был против того, чтобы она путешествовала с разбойничьим отрядом. В те годы убийство вошло у нее в привычку: она прошла поля сражений с французами, участвовала в восстании Риего, боролась с французской интервенцией ста тысяч сукиных сынов Святого Людовика[14], воевала с карлистами менее десяти лет спустя. У каждого партизана, у каждого солдата, у каждого встретившегося на пути мерзавца она чему-нибудь училась: как нападать, как готовиться к бою, как загонять альбасетскую наваху промеж ребер и прямо в сердце, как перерезать горло и вспарывать живот, чтобы жертва медленно истекала кровью. Она не была хорошим человеком, но себе она нравилась.

И вот теперь она выжидала момент, готовясь порезать на ленточки шестерых ублюдков у костра. Припомнив уроки Эмпесинадо, в совершенстве владевшего искусством засады, она расположилась с подветренной стороны, чтобы ее не учуяли собаки. Смерть Доситеу, Амаро и Кристины пробудила в ней старые воспоминания: она стоит, привязанная к столбу пальясо, отец корчится на полу от штыковых ран, а мать насилуют на столе. Она не смогла спасти своих близких ни тогда, ни теперь, и сейчас эти сволочи сдохнут в муках. И не только за то, что отняли у нее родных существ, а она не сумела им помочь и жаждала мести, но и потому, что она мало кого любила. Семья Доситеу – особенно Ирия – это все, чем она дорожила.

Они с Беробрео подползли к огромному камню в полтора человеческих роста высотой и в четыре шириной. Он вполне сойдет для ее плана. Пятая дождалась, пока сумерки окончательно сгустились и скрыли ее от чужих глаз. Всего один из шестерых, дон Орасио, оставался настороже, охраняя лагерь, пока остальные болтали попусту. Он, зараза, курил трубку под кустом, в тени столь глубокой, что даже волку непросто было бы разглядеть его. Пятая улыбнулась. Она спокойно выдохнула и начала подготовку. Достав карабин, она взвела курок. Затем она расстегнула кобуру с пистолетом и положила рядом топор. Тогда она безмятежно представила себе лица этих несчастных, когда их настигнет смерть. Она опять улыбнулась и, захваченная восторгом, едва не расхохоталась во весь голос. Беробрео лизнул ее в лицо: ему тоже не терпелось отведать крови. Пятая присела на корточки, вознесла краткую молитву забытым богам этих гор и выпустила на волю внутреннюю ведьму.

* * *

Орасио еще раз втянул в себя дым и медленно выдохнул его в ночную мглу. Жаль, что адвокатишке удалось сбежать от них. Если бы не это, они бы уже все уладили. Один лакей семьи Кастронавеа несколько месяцев подслушивал беседы господ, причем с большим энтузиазмом. В первую очередь за вознаграждение, достаточное, чтобы развязать язык любому, но, по словам дона Исидро, еще и из-за старой обиды на патриарха. «Старик ясно сказал сеньорито Андре, что не собирается рассказывать ни о чем ни Пятой, ни Ирии, пока те не вернутся из запланированной поездки, чтобы не омрачать праздника», – сообщил им лакей, открывая черный ход в имение. Поэтому дон Исидро решил пощадить четырех женщин: сеньор гордо считал себя человеком практичным и рассудительным и не любил проливать кровь без необходимости. Нужно было только дождаться отъезда обеих внучек, Ирии де Кастронавеа с ее чудаковатой управляющей, а затем – нарисованная карта дома, открытая дверь… План был довольно прост. Однако случилась неожиданность: юноше удалось сбежать, и завершение дела откладывалось на неопределенный срок. И все же Орасио по-прежнему доставляла некое удовольствие работа в поле, охота на человека. Его люди, бывшие солдаты, ощущали этот привкус во рту с самого начала погони. Как и он сам. Не чувствовал его только Матиас, которому Андре де Кастронавеа разбил голову; до сих пор было неясно, выживет ли он.

– Адвокатишка мог сбежать в сторону Барранко-Рубьо, – сказал Нуньо, другой его человек, могучий, как бык. – Если так, больше ему от нас не скрыться.

– Надо признать, для книжного червя он неплохо ориентируется в горах, – добавил Кальдерон, устремив вдаль цепкий взгляд разведчика. – Двинемся туда завтра на рассвете.

Орасио только кивнул. Он посмотрел на Бласко, человека с жестким и непримечательным лицом, ослепшего на один глаз от картечины карлиста, и заметил в его взгляде злой огонек. Он сильнее всех хотел поймать юнца Кастронавеа и вспороть ему брюхо за то, что он сделал с его братом, Матиасом; в молчании Бласко слышалось что-то угрожающее. Как бы там ни было, нанести последний удар имеет право любой – таков негласный закон в их кругах.

– Когда мы найдем его, Орасио, помни: он мой, – сказал Бласко, беспрестанно поглаживая рукоять ножа.

Орасио кивнул.

– Если найдем его завтра, заплачу вам с лихвой.

При этих словах все посмотрели на него с жадными ухмылками. Орасио снова закурил, когда вдруг собаки подняли головы и заворчали. Орасио насторожился. Он подумал, что, возможно, какая-то змеюка или иная тварь неосмотрительно подобралась к костру. Вдруг что-то шевельнулось в густом кустарнике над каменной глыбой неподалеку. Собаки исступленно залаяли, будто предвещая грядущий конец света.

– Эй вы, сукины дети! – донеслось из кустов. – Я Пятая, дочь матери-земли и ее сила; я давняя спутница смерти – и сегодня я привела ее к вам!

И лишь тогда пламя осветило худую и жилистую фигуру Пятой: она стояла на булыжнике, надвинув на глаза монтеру, опустив ствол карабина на плечо и спрятав вторую руку за спиной. Взгляд у нее был такой обезумевший, что любого бы вогнал в дрожь и лишил всякого мужества. Все тут же вскочили на ноги; Орасио стал озираться, решив, что сумасшедшая пришла не одна.

– Нет здесь никого больше, тряпка! – заявила она, презрительно выплюнув последнее слово. – Довольно и одной меня; этого хватит, чтобы порешать вас, окаянных.

Орасио переглянулся со своими людьми, и они заулыбались: она, видать, спятила, раз вышла одна против четырех охотничьих собак и шестерых опытных солдат.

– И что ты прячешь за спиной, девка? – спросил Бласко.

– Вашу эпитафию! – И, крикнув это, она выбросила руку вперед и швырнула в них связку динамита с горящим фитилем, а сама тут же тенью шмыгнула за глыбу камня.

Никому из его людей не удалось отбежать на достаточное расстояние. Орасио едва успел отскочить в сторону, как его захватило волной; угли брызнули ему в лицо, пальцы левой руки оторвало от тела, гордость рассыпалась пылью пороха. Замерев в воздухе, он рухнул на камни, отлетел от них сломанной куклой с измочаленными ребрами. Когда его наконец перестало мотать, Орасио поднял голову, оглушенный, с гудящими барабанными перепонками, не различающий, где верх, где низ. На земле лежали, уже не дыша, разорванные в клочья собаки с широко распахнутыми пастями. Чуть поодаль он разглядел в свете луны и тлеющих углей костра стонущего Бласко, потерявшего руку. Рядом с ним шарил по земле в поисках карабина наполовину ослепший Кальдерон, оставляя за собой след крови, хлещущей из его туловища; Нуньо бессмысленно шевелил руками, походя на живого мертвеца. Вдруг из зарослей донеслись душераздирающие вопли двух оставшихся людей Орасио, но выстрелы из карабина и пистолета заставили их замолчать навеки.

Пока Орасио силился подняться на ноги и снова падал от чудовищного головокружения, появилась Пятая с топориком в руке, хохочущая и кричащая что-то по-галисийски, будто одержимая демонами. Как исчадие ада, бесноватая одним безупречным движением разрубила Бласко грудину. Тот едва успел приглушенно вскрикнуть, прежде чем потерять и голову, и смелость под треск своих дробящихся костей. Орасио пополз по-змеиному, пеленая окровавленную ладонь, на которой не осталось пальцев, и пытаясь нащупать пистолет в кобуре под мышкой. Где-то в стороне настал черед Нуньо: едва он схватился за ружье, как Пятая наступила ему на руку.

Звук выстрела растворился в ночи.

– Куда это ты собрался, храбрец? – поинтересовалась она, ударив Нуньо по лицу обухом топора. – Вы пожалеете о том дне, когда сожгли все, что мне дорого, проклятые выродки!

Она расхохоталась. Нуньо вскрикнул и обмяк бесформенным мешком мяса и костей, когда Пятая расколола ему топором череп, как спелую дыню. От последнего всхлипа товарища по оружию у Орасио кровь застыла в жилах. Осатаневшая Пятая еще несколько раз опустила на тело Нуньо лезвие топора и огляделась в поисках Орасио: в глазах ее бесновалась смерть. «Беги, Орасио, или закончишь, как остальные», – подумал он, расчехляя и заряжая пистолет. Ему удалось подняться как раз в тот момент, когда Пятая, рассекая мышцы и кости, безжалостно вонзила окровавленное лезвие в последнего из его людей, Кальдерона. Орасио взвел курок и выстрелил в нее – не целясь, почти вслепую, ведь ему едва удавалось держаться на ногах.

– Иди ко мне, Орасио! – воскликнула она, безумно хохоча во весь голос. – Иди и познакомься с Пятой, дщерью духов, пожирающих таких, как ты!

Он отступил, на ходу перезаряжая пистолет. Она двинулась к нему, держа топор наготове. На ощупь, как любой стоящий солдат, он засыпал порох, загнал пулю шомполом. Прицелился. Она даже не изменилась в лице. Только продолжала идти к нему, будто совсем не боялась поймать пулю.

– Сука, – сказал он вслух, а про себя подумал, что сейчас вышибет ей мозги.

В эту секунду Орасио заметил, как слева рвануло к нему нечто огромное. Он едва успел повернуть голову, как черный пес зажал в пасти его покалеченную ладонь и половину предплечья. Орасио вскрикнул, падая. Он прицелился в голову зверя, но ботинок сумасшедшей стервы придавил его руку к земле, и выстрел ушел в молоко.

– Мой пес решил полакомиться твоей рукой. Дай-ка я ему помогу, солдатик, – сказала Пятая и обрушила лезвие топора на его руку, отрубая ее.

Орасио взвыл, чуть не теряя сознание от боли. Он почувствовал, как бестия пинает его под ребра, и едва смог вдохнуть. «Конец тебе», – подумал он, не в силах даже пошевелиться. Он открыл глаза; зрение окутал такой густой туман, будто он смотрел сквозь завесу пара. Где-то у его горла угадывался черный пес, терзавший его отрубленную руку. Вдруг острое жжение в обрубке руки заставило его взвыть из последних сил. Обернувшись, он понял, что та дымится. «Она прижгла мне рану, чтобы я не истек кровью», – измученно подумал Орасио.

– Бездушная ты… сука.

Она рассмеялась – его беспомощность веселила ее – и легонько пнула его по горлу и лицу.

– Ай, Орасио, Орасио, как же тебе смириться с тем, что простая женщина низвергла вас с дружками в преисподнюю, а? Тебе, отправлявшему на тот свет мужчин вдвое больше меня? – поинтересовалась она и села ему на грудь.

Орасио подумал, что задохнется. Затем демоница достала нож и принялась вырезать что-то у него на лице. Орасио больше стонал, нежели кричал. Вдруг он вспомнил про маленькую наваху для нарезки фруктов, которую хранил в кармане жилета. Он скользнул туда рукой, терпя лезвие на лице и пугающий взгляд безумной живодерки, и достал двадцатисантиметровый клинок. «Это твой последний шанс, пока она не покончила с тобой, – сказал он себе. – Не промахнись». Он ударил изо всех сил, метя ей в горло. Заметившая движение краем глаза Пятая отдернулась, и лезвие вонзилось ей под ключицу. Пятая свалилась с него, застонав от боли так, как это делают привычные к ней люди. Она оставила наваху торчать из-под кости, не обращая на нее внимания, а пес снова показал клыки. Орасио поднялся на ноги, и о себе дали знать ребра: далеко ему не уйти. Он начал медленно отступать, скрываясь во тьме, как вернувшийся к жизни мертвец. Оглянувшись, он увидел, как бестия с безумным хохотом вырывает нож из груди, и тут земля ушла у него из-под ног. Он полетел в небольшую пещеру, двухметровую расщелину в скале. Ухватившись за близлежащие кусты, он смог немного замедлить свое падение. Орасио катился вниз, обессиленный, с окровавленным лицом и утекающей по капле жизнью. Его впечатало в пол пещеры, и он сильно ударился головой; застилавший зрение туман пошел черными точками, потом в глазах окончательно потемнело. Он решил, что справедливо будет умереть так после целой жизни войны и крови, в которой не было места жалости, да и удача не обходила его стороной. Теперь, спускаясь во тьму, где не оставалось боли, он жалел лишь о том, что любовь всей его жизни, погибшую от детского паралича кузину, отняли у него так рано.