Матильда зашла в свой трехэтажный дом, расположенный на одной из излюбленных улиц мадридской аристократии – Сан-Херонимо, что недалеко от конгресса. Рядом жил граф Флоридабланка, в сороковом доме – маркиз Урбьерта, в тридцать пятом – маркиз Мирафлорес, чуть в стороне – герцог Мединасели. Такая жизнь – мечта Басилисы, но для Матильды это существование лишено всякого смысла. Ее дворец – пустая скорлупка. Она попрощалась с мужем, Хайме, поцелуем в щеку и поднялась в свою спальню. Три камеристки помогли ей разоблачиться и лечь в постель. Наконец оставшись одна среди простыней, она рассыпалась на части от боли, не ведавшей утешения. Она потеряла семью дважды. В первый раз – уехав из Галисии; во второй – в пожаре, уже навсегда. Хотя Хайме, ее супруг, заботился о ней, Матильде этого было мало. «А ведь он так старается, бедняга», – подумала она. После свадьбы он беспрестанно делал ей подарки, водил на приемы, помогал освоиться на новом месте. Она не могла назвать его плохим мужем, разве только по ночам, когда он приходил в ее покои и превращался в другого человека, одержимого животными желаниями. Он заставлял ее ублажать себя ртом, снова и снова просил изобразить удовольствие, когда она чувствовала одну лишь гадливость. По утрам она долго молилась, силясь очистить душу от грязи. Тогда появлялся другой муж, любезный, предупредительный, внимательный к мелочам: он вручал ей розы, приносил в спальню завтрак, приглашал прогуляться в парке Эль-Капричо с доном Франсиско, герцогом Осуной, ходил с ней на главные званые вечера столичной знати. Но все эти жесты лишь возводили стену неприятия, беспомощности, ярости, которые кипели в ее утробе и нарывали все более сильным отвращением. Она не желала его знаков внимания, подарков, присутствия. Как-то ночью, когда он брал ее, она посмотрела ему в глаза и поцеловала с чистейшим омерзением. Он сказал ей, как сильно любит ее; она без слов ответила, что презирает его. Каждый раз, когда супруг приходил с очередным подарком, она неизбежно вспоминала своего возлюбленного учителя, уроки музыки в Галисии, и чувствовала совершенное отторжение по отношению к этому уже немолодому и располневшему мужчине. Она едва не взорвалась в тот день, когда попросила у мужа купить рояль. «Я была бы так счастлива», – сказала она. Он помахал рукой, не отрываясь от чтения газеты: «Твои отец с дедом уже говорили со мной об этом. Твоя одержимость музыкой вредна, поэтому я велел убрать два рояля и клавесин перед твоим приездом. Я не хочу, чтобы тебе стало хуже, дорогая». Она ничего не ответила. Лишь развернулась и вышла из комнаты, ненавидя его. Добравшись до своих покоев, она стала раздирать себе грудь ногтями, чтобы заглушить распирающую ее боль.

Сейчас, уединившись в своей спальне (только этот уголок дома хоть немного принадлежал ей), она вцепилась в подушку; душу терзали воспоминания о родителях, братьях, деде, и она свернулась калачиком на кровати: милостью Божией сегодня она была ее единственной обитательницей. Вдруг в дверь постучали, и у нее перехватило дыхание. Она хотела было не откликаться на зов Хайме, чтобы он ушел, но ею завладела чудовищная ярость. Желание мужа навязать ей телесную близость именно этой ночью, когда они только вернулись с похорон ее родных, прорвало плотину.

– Я могу зайти? – привычно спросил он.

Матильда села на постели и посмотрела на мужа, стоящего в двери, со всем презрением, накопившимся за последние месяцы.

– Чего ты хотел?

– Я подумал, что смогу тебя утешить, если проведу с тобой ночь.

Она схватила с прикроватного столика вазочку и швырнула ее о стену.

– Да ты в своем уме, Хайме?! – воскликнула она, утирая слезы с покрасневших глаз. – Ты считаешь уместным приходить ко мне сегодня ночью?

– Я… Матильда, нет…

– Замолчи! Ты мне противен! – Она вскочила с кровати и набросилась на него, как фурия. – Я тебя ненавижу! Ты слышишь? – Хайме изменился в лице и изумленно попятился, сраженный жестокой правдой, которой доселе не осознавал. – Ты привез меня в Мадрид, разлучил с семьей, лишил музыки, а теперь, когда я только похоронила родных, хочешь лечь в мою постель… Так ты решил утешить меня?

– Матильда, дорогая, ты не в себе, тебе нужно успокоиться, я лишь хотел…

– Что? – страшным голосом спросила она. – Что ты хотел? Чтобы я раздвинула ноги? Чтобы вылизывала тебя? Чтобы стонала, хотя меня от тебя тошнит? Меня тошнит от тебя, ты понимаешь это или нет? Ты мне противен, я не люблю тебя и никогда не полюблю, Хайме! Ты для меня кусок мяса, который я обязана пускать в свою спальню! Уйди!

Хайме смотрел на нее повлажневшими, покрасневшими глазами и молчал, силясь стойко вынести все, что вырвалось из нее в эту минуту.

– Я хочу, чтобы ты ушел!

Совершенно поникший, Хайме развернулся и вышел. Он закрыл дверь, а она рухнула на кровать и забилась под простыни, будто так могла спрятаться от боли и ярости. Она на какое-то время задержала дыхание и снова стала захлебываться в бесконечном беззвучном плаче, иссушившем ей глаза, но не приносящем облегчения. Заливаясь слезами в своем заточении, разрываясь от утраты прежней детской наивности, погружаясь в воспоминания о времени, когда мир был понятнее, был лучше, потому что минувшее всегда видится таковым, она показалась себе маленькой и слабой. Больше не было ни той невинности, ни блеска в глазах при мысли о любви дона Рамиро, ни наивной веры в чужие добрые намерения. Она смирилась со своей печалью и закрыла глаза в надежде, что ей удастся заснуть.

Матильда проснулась довольно поздно. Хотелось есть и пить. Она не знала, когда ее сморил сон, но ей стало легче оттого, что удалось поспать. Она потянулась, слезла с кровати, завязала пояс голубого шелкового халата. Затем покинула свои покои на втором этаже и направилась к яшмовой галерее с гранатовыми бархатными шторами и красным ковром в тон им. Она шла, как ходят по чужому дому; спустилась по раздвоенной лестнице в парадную. Там, во взметающихся на более чем двенадцать локтей ввысь стенах, ее ждало привычное одиночество. Дворецкий, мужчина лет шестидесяти с густой бородой, пышными усами и ледяным – насколько позволяли приличия – выражением лица, любезно приветствовал ее.

– Добрый день, – откликнулась она. – Будьте так добры, попросите слуг накрыть мне стол в чайной.

– Разумеется, сеньора, – ответил он. – Я передам сеньору, что вы проснулись.

Она молча кивнула и направилась в единственную комнату в доме, где чувствовала себя уютно – вероятно, потому что та прежде была музыкальной гостиной, где должен был стоять рояль фирмы «Плейель», который убрали перед ее приездом. Она пересекла длинную галерею и подошла к двум арочным дверям, по бокам которых стояли украшенные инкрустацией колонны. Матильда просочилась внутрь и призраком поплыла к музыкальной гостиной. Открыв дверь, она замерла на пороге. Там стояло огромное двухметровое фортепиано чудесного медового цвета. Она изумленно сглотнула; ее боль стихла, и она подошла к нему, беззвучно коснулась клавиш.

– Я велел утром привезти его для тебя, Матильда, – сказал Хайме у нее за спиной.

Матильда оглянулась; муж выглядел разбитым, словно не спал всю ночь, ожидая ее пробуждения.

– Пока ты опять не набросилась… позволь объяснить тебе… мне плохо даются такие разговоры… я никогда… – У него сорвался голос, и ему пришлось судорожно вдохнуть. – Возможно, ты не поверишь моим словам, но прошлой ночью я не собирался… делать то, о чем ты подумала. Я предположил, что ты нуждаешься в супружеских объятиях, в человеческом тепле… поэтому я сказал, что хочу провести ночь с тобой.

Матильда собралась что-то ответить, но он поднял голову.

– Я не хочу, чтобы ты жила со мной так, не хочу чувствовать твое отторжение и нелюбовь.

– Тогда надо было жениться на женщине, которая любит тебя, Хайме.

Он улыбнулся дрожащими губами, признавая ее правоту.

– Надо было, Матильда, – согласился он вскоре. – Мы оба знаем, в чем заключается долг жены перед мужем, но я больше не приду к тебе, если только ты сама не попросишь. Я надеюсь, что со временем смогу заслужить хотя бы твое расположение, и ты не будешь больше так меня… презирать.

Матильда не жалела о сказанном прошлой ночью, потому что говорила правду, но теперь ей стало совестно, что она выразилась в такой грубой форме. Он отвернулся, и она подошла, чтобы взять его за руку. Он затравленно посмотрел на нее и отвел глаза, не в силах вынести ее взгляда, будто стыдился того, что вызвал в ней такие чувства.

– Прости меня, Хайме, – сказала она. – Я не должна была так говорить с тобой. Ты всегда хорошо обращался со мной, и…

Он поднял руку и посмотрел на нее – в этот раз без той похоти, которую она заметила еще при первой встрече в Ас-Айрасе.

– Эх, Матильдочка! Мужчине с детства говорят, что единственное, что имеет значение, – это его собственное счастье. Какая чудовищная жестокость! – Сказав это, он растворился в коридоре, как печальный жених, которого оставили перед алтарем.

Она закрыла двери музыкальной гостиной, подошла к инструменту и, вновь видя перед собой лица погибших родных, чувствуя, как постепенно размывается образ дона Рамиро, начала играть вариацию Вивальди в соль миноре, переложенную для фортепиано. Вдруг Матильда почувствовала, что, несмотря на глубокую скорбь, что-то в ней ожило.

* * *

Ирия встала с кресла. Она превратила один из залов Карбальейро в личный кабинет до восстановления Ас-Айраса. Комнату она выбрала из-за окон высотой в три человеческих роста, ведущих в маленький огороженный садик, который теперь принадлежал только ей. Ирия велела обшить половину стены дубовыми панелями с инкрустацией; добавила для уюта два ковра превосходной работы, поставила рабочий стол – три на два метра – напротив одного из каминов.

Сейчас нотариус, некий сеньор Силас, заканчивал зачитывать завещания Себастьяну Ордасу, представлявшему Баси, дону Федерико Сальмону, адвокату дона Хайме, явившемуся от лица Матильды, и дону Марселино – главной загадке, над которой ломала голову Ирия. Нотариус, мужчина с густой бородой с проседью, едва поместившийся в кресло из-за своих немаленьких размеров, не без труда поднялся на ноги. Первое завещание, написанное Доситеу, не содержало в себе ничего неожиданного: все его земли, виноградники и скот переходили Ирии, поскольку других детей у него не осталось. Но завещания Амаро и Кристины ее удивили. Они распределяли свое состояние в равной мере между оставшимися детьми, Баси и Матильдой, а треть уходила этому Марселино. Любимой сестре, Ирии, они позволяли забрать на память любые свои вещи. Однако дона Марселино его доля, кажется, не устраивала; по мере оглашения завещания он все сильнее багровел от возмущения.

Дон Федерико, адвокат дона Хайме, одернул сюртук, сочтя процедуру законченной, и протянул руку Ирии. Она крепко пожала ее.

– Рада встрече, дон Федерико. Передайте моей племяннице, что я скоро напишу ей.

– Разумеется, сеньора.

Ирия позвонила в колокольчик, и дон Косме появился в дверях, чтобы проводить гостя.

Лицо мужа Баси, дона Себастьяна Ордаса, отражало теплоту, которой полностью лишен его отец; он вежливо ждал своей очереди. Тем временем в глубине комнаты нервно расхаживал дон Марселино, неотрывно глядящий в сад. Дон Себастьян подошел к Ирии, держа свою копию завещания, и осторожно поцеловал ей руку.

– Сеньорита Ирия, рад был видеть вас снова, – искренне сказал он.

– Я тоже рада встрече, дон Себастьян. Передавайте привет родителям и скажите Баси, чтобы навестила меня… Прошу прощения, приходите оба, когда вам будет удобно. Можно даже без предупреждения.

– Благодарю, сеньорита Ирия. Я передам ваши слова. При иных обстоятельствах Баси приехала бы сама, но после похорон она заперлась в своих покоях и не выходит, как бы я ни упрашивал. Я волнуюсь за нее. Возможно, будет лучше, если вы навестите нас.

– У меня сейчас много дел, как вы понимаете, но я приеду хотя бы для того, чтобы прервать ее затворничество. Племянницы – все, что у меня осталось.

– Держитесь, – сказал дон Себастьян, коснувшись ее руки. – Вы невероятно сильны духом, и этой трагедии, как бы ужасна она ни была, вас не сломить.

Она кивнула, отпуская его; он откланялся, поцеловав ее руку. Дон Марселино, остававшийся в глубине зала, потирал ладони со все возрастающей нервозностью. Одергивая лацканы видавшего виды сюртука с претензией на респектабельность, он украдкой наблюдал за ними, как пугливый хорек, и ждал, пока дон Себастьян уйдет.

– Дон Марселино, – начала она, – я рада встре…

– Мы так не договаривались, слышите? Мы так не договаривались, – перебил он.

Ирия выждала какое-то время, прежде чем ответить.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Ваш брат, Амаро, оставлял мне половину своего состояния, половину… Не треть. Всю свою жизнь… И вот те раз.

Ирия помолчала еще немного. Она не имела ни малейшего представления, почему дон Марселино решил, что Амаро – и Кристина, с которой он даже не был знаком, – должны оставить ему половину своего личного состояния. В любом случае этому типу не следовало выступать с требованиями. Дон Марселино, обманутый в своих ожиданиях, обернулся, заламывая руки.

– Вы не представляете, сеньорита Ирия, на что я могу быть способен, чтобы получить свое.

Она выгнула бровь.

– Это угроза?

– Предупреждение, – ответил он. – Дело в моем характере. Я не терплю несправедливости; не сомневайтесь, я могу причинить много горя вашей семье. Поговорите с племянницами и отдайте то, что мне причитается.

Ирия смотрела на него, слегка поджав губы. Ее охватило сильное желание пинком вышвырнуть этого типа из дома. Она изобразила сговорчивость, хотя видела в этом человеке мерзкое насекомое, которое следует раздавить за проявленную дерзость. Комната, окутанная печалью и исполненная некоторой торжественности во время оглашения последней воли ее брата и невестки, вдруг помрачнела, и воздух сгустился. Ирия оставалась невозмутимой, изучая глазами безвкусно одетого человечка с порозовевшими щеками, маленьким ртом и остроконечной бородкой. Она молча смотрела на него, как когда-то смотрел отец, заставляя собеседника изнывать от внутреннего напряжения. Ирия видела перед собой человека жалкого, казалось, что вся его жизнь была чередой неудач, с которыми он ничего не мог поделать. Ее безмолвие явно встревожило дона Марселино; она медленно подошла к нему, слегка скривившись и сверкнув глазами.

– Послушайте, дон Марселино, я не знаю, кто вы такой и что вас связывало с Амаро, и мне все равно. Больше вы ничего не получите. Делайте, что сочтете нужным, но, прежде чем сыпать угрозами, имейте в виду: если вы причините вред моим оставшимся близким, – она позвонила в колокольчик, – больше не сможете называть себя мужчиной. И да, это угроза.

Дон Марселино дернулся и побледнел; слова Ирии придавили его тяжелым камнем. Очевидно, он никогда прежде не получал отповедь от женщины. У него волосы встали дыбом от страха и гнева; он попытался выпрямить сутулую спину, чтобы выстоять под натиском Ирии. Ей стало смешно от того, что такой мужичонка пришел требовать, чтобы она пошла против последней воли брата. Дон Марселино вскинул острый подбородок и попытался заговорить, но выдавил из себя только невнятный лепет. Дверь кабинета открылась: на пороге стоял старший лакей Висенте. Дон Марселино глотнул воздуха и покачал головой, будто силился стряхнуть с себя груз выслушанной тирады, и торжественно поднял палец.

– Вы еще обо мне услышите, сеньорита Кастронавеа.

– Сеньор собирается уходить, Висенте. Будьте так любезны, проводите его, – сказала Ирия. – Рада встрече, дон Марселино.

Ирия неотрывно следила, как удалялся этот человек, за которым тянулся шлейф раздражения. В нем не осталось ни следа той легкости и любезности, с которыми он пересекал порог; теперь он надулся, как шарик, как разочарованный ребенок, ждавший другого подарка на день рождения. «Не понравился ему подарочек», – подумала Ирия. Она развернулась и опустилась в кресло за столом. Интересно, как началась эта дружба «карточных дней». По неизвестной ей причине Амаро с Кристиной оставили этому типу такую же долю, как своим детям. Ирию беспокоило не то, что он заявился сюда с таким важным видом, и даже не то, что он потребовал половину состояния; ее волновало, почему он считал себя прямым наследником. Как бы там ни было, чутье подсказывало, что нельзя махнуть на произошедшее рукой. Марселино Видалю явно было чем угрожать, иначе он не стал бы этого делать. Как только вернется Пятая, и так уже сильно задержавшаяся, она велит ей послать доверенного человека проследить за доном Марселино и разузнать о нем побольше. А Ирия тем временем напишет дону Хенаро Гарсии, рано овдовевшему врачу из Монфорте-де-Лемоса и завсегдатаю «карточных дней», и спросит, что из себя представляет этот дон Марселино.

Ирия удобнее устроилась в кресле и задумалась, как поступил бы отец. Разумеется, он распрощался бы с таким человеком, предупредив его о последствиях, как это сделала она; что-то подсказывало ей, что отцу не раз приходилось сталкиваться с подобным. «Отец хранил столько тайн, о стольком молчал», – подумала она. Она попыталась подавить вновь всплывшие воспоминания о погибших. И все равно в горниле ее души горе мешалось с яростью; она была так безутешна в новой своей жизни, так зла на Господа за то, что разом отнял у нее родных. Иногда она вдруг обращалась к Андре, будто он все еще расхаживает по галереям дома, и тогда ее охватывало бесконечное безразличие ко всему на свете. На рассвете, лежа в кровати, на несколько мгновений она позволяла себе сдаться, не желая выпутываться из простыней, не желая слышать пробуждавшийся снаружи мир, не желая покидать убежище постели, где ее окружали образы Андре, отца, Амаро, Кристины. Потом появлялась Ирия неукротимая, обитавшая в глубине ее горных долин, и вынуждала ее выйти из спальни и нырнуть в повседневные дела: горе ее немного стихало, и помимо собственной воли она забывала о своих печалях. «Моя скорбь – все, что осталось от них», – говорила она себе, зная, что, хотя она и не хочет отпускать горе своих потерь, сила духа рано или поздно заставит ее это сделать.