Идя на церемонию прощания в фамильной усыпальнице Кастронавеа, Ирия думала о том, что лишь благодаря счастливому – или несчастливому – случаю они с Пятой не лежат сейчас в гробах рядом с ее родными. Сейчас, находясь среди более чем полутора сотен людей, она старалась держать себя в руках. Баси и Матильда, напротив, цеплялись друг за дружку и безутешно рыдали под мрачными взглядами своих мужей. Чуть поодаль дон Исидро с супругой в строгих траурных одеяниях сохраняли скорбные выражения лиц. «Как бы там ни было, теперь совершенно неважно, чем он занимался в Наседейро, – подумала Ирия. – Одержимость отца местью уже не имеет значения: с его смертью это утратило всякий смысл». Ирия села в первом ряду часовни и стала ждать, когда отец Октавио, капеллан имения, начнет отпевание. Перед ним стояли пять гробов черешневого дерева, пять роковых ящиков, которые вот-вот будут погребены, унеся с собой ее жизнь.

У Ирии не осталось слез. От нескончаемого плача у нее пересохли глаза. Она выплакала их в одиночестве. Каждый раз, как она думала о своем горе, у нее будто сердце вырывали из груди. Она невыразимо страдала из-за гибели всех родных, но отсутствие Андре, безусловно, мучило ее больше всего. По ночам она стискивала подушку, обессилевшая, ничего не желавшая, совершенно опустошенная, потерявшая интерес к жизни, словно та утратила краски и всякий смысл. Призрачный внутренний голос нашептывал ей злые слова, низвергавшие ее в пропасть. Она сопротивлялась, но воля ее висела на тончайшем волоске. Единственной движущей силой для нее стала Пятая, вынуждавшая ее отвечать на насущные вопросы: где ты будешь теперь жить? что будешь делать с имением? ты похоронишь их в усыпальнице, полагаю? Пятая не могла взять всю ответственность на себя, но помощницей она была незаменимой. Благодаря ей Ирия начала принимать небольшие решения. «Выказывай печаль, но не выдавай слабости, – наставляла ее Пятая, наедине обращаясь к ней на „ты“. – Дай всем понять, что пожару не сломить Кастронавеа. Это твой долг перед мертвыми». Последняя фраза подействовала на Ирию сильнее всего, заставляя ее каждый день вставать с постели. Сейчас, перед собравшимися людьми, она была подавлена, но решительно настроена пережить эту трагедию, не потеряв лицо. Она проснулась на рассвете, обезумевшая, с бешено колотящимся сердцем, и на нее снова набросилась череда воспоминаний: как в Кастро-Кальделасе ей сообщили про пожар, начавшийся в одном из читальных залов, должно быть, из-за неудачно потушенной свечи, как она стремительно бросилась к дому, как рухнула на колени у пепелища.

Слава богу, дону Косме, донье Нэвес, Висенте, остальным слугам и, самое главное, Сельсе удалось спастись от пожара благодаря тому, что их крыло пострадало меньше всего. Полученные ими ожоги и ушибы были не опасны для жизни. Поскольку от дома остался лишь остов голых стен, Ирия решила переехать в имение Карбальейро, расположенное между Петином и Карбальялем. Этот дом был гораздо меньше, но жить в нем было можно. Группа людей под началом дона Косме осталась возле Ас-Айраса, чтобы найти уцелевшие в пожаре вещи. Пятая отправилась с Беробрео в свой пальясо в Барранко-Рубьо: по ее словам, чтобы убедиться, что все в порядке, и захватить новые вещи. Ирия прекрасно понимала, что та уехала из-за похорон. Пятая не выносила чужих слез и чужого горя. Они приводили ее в отвратительное настроение; она полагала, что подобное проявление скорби происходит из желания вызвать сочувствие у окружающих. Управляющая скрывала боль внутри, плакала исключительно в одиночестве и не нуждалась в том, чтобы кто-то разделял ее горе. Поэтому она никогда не выказывала своих страданий и ждала, что и от нее не будут требовать моральной поддержки. Вполне возможно, позволив Ирии себя обнять при виде почерневших камней обратившегося в пепел имения, она совершила один из самых сильных поступков в своей жизни, понимая, что происходит на душе у Ирии – такой же сдержанной и в горе, и перед лицом трудностей, как и она. С тех пор, как неделю назад Пятая узнала дату погребения, от нее не было ни слуху ни духу.

В то же время новости с места пожара приходили одна хуже другой. При расчистке завалов в одном из залов нашли два обугленных тела, сжимавших друг друга в объятиях, в которых опознали Амиля и Доситеу. Два дня спустя отыскали останки Кристины и Амаро в их собственной спальне. Несчастные потеряли сознание от удушья и не смогли выбраться. Единственным, кого не обнаружили за эти десять дней, был Андре. И Ирия, как дура, цеплялась за эту мысль, будто Андре мог вдруг, как по волшебству, вернуться. Она кляла себя за помешательство, за наивность, говорила себе, что вскоре найдут еще один обугленный труп. Наконец она решила похоронить пустой гроб. Когда найдут тело, гроб вскроют и поместят его туда, но нельзя и дальше отказывать родным в достойных похоронах.

Теперь, сидя на скамье и слушая речь отца Октавио о воскрешении и вечном искуплении, Ирия не могла не думать о жизни более близкой и осязаемой, которая теперь казалась ей эфемерной, как всегда бывает после смерти близких людей: будучи чем-то естественным, ничего на свете не меняя, она опустошает тебя и разрушает весь твой мир. Ей предстояло заново собрать по частям свое бренное существование. Голос отца, который, казалось, с каждым днем звучал все тише, взгляд Амаро и его молчаливое согласие с Доситеу, искренность Кристины, последний взгляд Амиля в том коридоре, загадочный и нерешительный, и, наконец, смех Андре, бегавшего за ней по комнате с вымазанным сливками носом – сокровища в бездонном море слез, не ведавшем утешения.

Пять гробов опустили в ниши, и с последним благословением отца Октавио присутствующие начали расходиться, выражая Ирии сочувствие и глубочайшие соболезнования. Когда настал черед дона Исидро, делец горячо взял ее за руку и заглянул в глаза.

– Вы можете рассчитывать на мою безоговорочную поддержку, – сказал он. – Как я и говорил вашему отцу, мы теперь семья, а Ордасы своих не бросают.

Его жена, Корделия, подтвердила слова мужа, а Ирия едва смогла выдавить «спасибо». Затем подошли Ортеги, Феррейро, родня Немесио Фернандеса и множество других влиятельных семей Оренсе и Галисии. Когда все разошлись, она велела возничему подождать. Ей нужно было побыть наедине с покойными. Она зашла в фамильную усыпальницу и подошла к каждому гробу. Она провела по дереву рукой, будто могла коснуться родных, и помолилась за их души. Поддавшись воспоминаниям, она задержалась у мемориальной доски Андре. Неважно, что гроб пуст, что тела не нашли. Она говорила с ним беззвучно, без слов, как прежде, когда им достаточно было встретиться взглядами, чтобы понять друг друга.

– Прошу прощения за беспокойство…

Ирия обернулась, мысленно проклиная того, кто посмел прервать ее в такую минуту, в момент невыносимо тяжелого прощания.

– Не знаю, помните ли вы меня, меня зовут Марселино Видаль.

Маленький, нервный и слегка сутулый человечек с зачесанными на бок волосами многозначительно улыбнулся ей. Он был одет в черный поношенный костюм, свидетельствовавший о его бедности, а лицо его казалось мрачным и печальным, опустошенным от слез. Ирия не могла понять, где видела его раньше, но он выглядел знакомо, словно они уже встречались когда-то. Он неуверенно подошел к ней, и Ирия кивнула, не выдавая своего раздражения.

– Я не уверена, сеньор.

– Я был… другом, – ответил он, с осторожностью подбирая слова, – Амаро. Мы с ним давние знакомцы. Как-то раз вы приехали в Хинсо-де-Лимию в пролетке, чтобы забрать брата. Тогда нас и представили друг другу.

Теперь она вспомнила. Это был один из дружков Амаро, с которыми он пьянствовал в «карточные дни». В день их встречи дон Марселино выглядел несколько лучше и был одет в слишком свободный костюм, явно сшитый не по его меркам.

– Да-да, теперь я припоминаю.

– Я хотел выразить свои соболезнования и сказать, что Амаро был мне близким, очень близким другом. Поверьте, я сожалею о вашей утрате, – у мужичка сорвался голос, – не… меньше… вашего.

Будь здесь Пятая, она бы пинком вышвырнула его отсюда за то, что осмелился прервать ее молитву ради воспоминаний о минувшем. Она сдержалась и кивнула в ответ.

– Спасибо, дон Марселино, но сейчас, если вы не против, я бы хотела побыть одна.

– Разумеется, – торопливо ответил человечек. – Я никак не хотел вам помешать, сеньорита Кастронавеа.

Ирия вежливо улыбнулась. Она взяла себя в руки, силясь не выместить на нем весь свой гнев и все свое бессилие, и стала ждать, пока он уйдет, чтобы вернуться к прежним мыслям.

– Мы еще увидимся, – добавил он напоследок. – Полагаю, когда будут зачитывать завещание вашего брата.

Ирия забеспокоилась. Этот тип на оглашении завещания ее брата? Он не был ни членом семьи, ни даже дальним родственником, но говорил так, словно его присутствие там совершенно естественно.

– Простите, что вы сказали? – переспросила она на случай, если ослышалась.

– Мне пришло письмо от нотариуса, извещающее о том, что я должен быть на оглашении завещания, которое состоится в имении Карбальейро через два дня.

Ирия оставила свое мнение при себе, молча глядя, как этот тип, словно явившийся после ночной гулянки голодных поэтов, удаляется шаркающей походкой, под стать его потертому костюму. Этот Марселино должен был быть на очень короткой ноге с ее братом, чтобы тот что-то оставил ему. Ирия отвернулась, несколько взволнованная, и снова погладила мемориальную доску Андре. Она попыталась вернуться мыслями к прощанию с ним, но внутренний голос не давал ей сосредоточиться – видимо, жизнь берет свое – и шептал, что появление здесь этого типа и его слова о завещании были тщательно продуманы. Дон Марселино дождался конца церемонии, чтобы представиться, и, если чутье ее не подводило, в его истории про дружбу с Амаро было что-то мутное, но что – она не знала. Неспособная теперь попрощаться с покойными, со своим Андре, она сказала себе, что вернется на кладбище и навестит родных позже, зная, что не сделает этого никогда. Она опустила маленькую черную тюлевую вуаль, закрепленную на шляпке, и почувствовала, как мучительная утрата Андре вновь легла ей на плечи. Она вышла из усыпальницы, заперла ее на ключ, вручила его смотрителю и направилась к пролетке, понимая, что все самое страшное и трудное только начинается. Она потеряла близких и родной дом, и ей теперь предстояло научиться жить на свете без своего короля.

* * *

Андре очнулся, почувствовав, что его снова тормошат. Проморгавшись, он разглядел высокую, худощавую фигуру, склонившуюся над ним и подносившую к его губам отвар из кореньев, обжигавший горло с каждым глотком. Он уже видел ее между приступами горячечного бреда. Первый раз угадав ее присутствие, он тут же подумал, что убийцы выследили его и вот-вот отправят на тот свет. Он заметался, отполз назад, вскинув руки; в груди закололо, напомнив, что раны еще не зажили.

– Тише, мальчик, – сказала фигура. – Это я, Пятая.

– Пятая… – обессиленно откликнулся он и вновь погрузился во тьму.

Неведомый океан увлек его за собой. Каждый день его тянули на дно треск горящего дерева, скользящие по сухой коже скорпионы, зловещие улыбки, от которых душа уходила в пятки. Открывая глаза, Андре видел лишь туман, в котором растворялся силуэт Пятой. Затем его снова затягивал водоворот смятения, гротескных картин, окровавленных лиц, криков, зубного скрежета и звона стали. Он плыл против течения, спасаясь от огня, сжигавшего его дотла, пока наконец не оказался перед обгоревшими лицами деда, отца, матери, Амиля. Искаженные, с лоскутами обожженной кожи, они смотрели на него с другого берега, раскрывали рты в страшных гримасах, будто хотели сказать ему что-то важное и невыразимое. Андре пытался разобрать слова, но шум пламени был так силен, что он чувствовал лишь жжение по всему телу, будто он был одной сплошной язвой, из которой выдавили гной. Меж явью и помрачением он видел Пятую, дававшую ему попить отваров по старинным рецептам, клавшую камни ему на грудь, смазывавшую раны смесью меда, лаванды и лимона и тайными бальзамами былых веков, древнего мира, столь далекого от Андре. Он балансировал на краю обрыва, скакал во времени между ночью и днем, он бродил в дыму и огне, бороздил море тумана, не зная, куда идти, пока не услышал голос Пятой, выведший его из пещеры.

– Пей, – велела она.

Он почувствовал на губах терпкий и древний вкус: смесь чеснока, лука и апельсина, диких ягод и древесной трухи, настоявшихся с неизвестным, новым для Андре ингредиентом. Он сделал всего пару глотков, но ему показалось, что тысячу. И снова он бежал по берегу реки, кожей ощущая дыхание водопада; он исполнил свою детскую мечту и полетел между дубовыми и каштановыми кронами. Тело будто перестало существовать, и он парил вдали от всего, вдали от скорби и потерь. Он захотел проведать Ирию и увидел ее, рыдающую на руинах имения, пропускающую пепел сквозь пальцы, безутешную в своем горе; увидел Пятую, своими старинными средствами отгоняющую смерть от тяжелораненого; увидел Матильду, плачущую, когда дон Хайме накрывает ее своим телом, шепча что-то мерзко-похотливое; увидел Баси, выходящую замуж в безжалостном одиночестве; увидел мертвых, для которых больше не будет светить солнце, их недвижимые, обугленные тела под могильными плитами, носившими их имена: дон Доситеу, дон Амаро, дон Амиль и донья Кристина, их милая матушка. Андре не почувствовал гнева, только бесконечную усталость, глубокую меланхолию, расползающуюся по телу, вновь потяжелевшему, несовершенному, и дух его пристал к плоти, взмокшей под грузом пытки – телесной и той, что изводила его душу осознанием, что он потерял большую часть своей семьи. Так бредил он во мгле ночей, плутая по непроглядной тьме дорожек, вымощенных раскаленными черными углями, пока Ирия не поцеловала его в губы и не шепнула на ухо: «Ты должен жить ради тех, кто умер». Затем опустилась тишина.

Он потихоньку разлепил веки и почувствовал облегчение, будто сбежал из пасти чудовищного зверя. Поняв, что валяется на лежанке, оглядел хижину. Дверь и окно были открыты. Часть пальясо была выделена под хлев, там виднелись связки соломы для овец, козы и кобылы. В сторонке находился курятник. Андре попытался сесть, но в груди закололо с такой силой, что сразу стало ясно: до исцеления еще далеко. Он ощупал себя и обнаружил влажные повязки на ногах и груди. Воспаленный порез над бровью был зашит шелковой нитью. В этот момент на пороге появилась Пятая и так и осталась стоять четко очерченным силуэтом, рассматривая Андре. Следом в пальясо зашел могучий пес Беробрео, подбежавший к Андре и лизнувший его руку.

– Здравствуй, мой хороший. – Андре погладил пса по голове, и тот сел на задние лапы, а затем повалился на бок.

Управляющая ничего не сказала, лишь поприветствовала Андре кивком и направилась к курятнику, откуда извлекла несколько яиц.

– Спасибо… – пробормотал Андре.

Не изменяя своей молчаливости, Пятая мельком посмотрела на него и подошла к маленькой чугунной плите по ту сторону жилища. Она подбросила дров, чтобы разогреть располагавшиеся в верхней части конфорки. Андре помнил эту плиту: это был подарок деда, и им пришлось тащить ее сюда на воловьей телеге. Андре попытался встать, но Пятая предостерегающе зыркнула на него с огнем в глазах и покачала головой. Андре кивнул и снова растянулся на лежанке. Пятая поставила на огонь кастрюлю с водой и опустила туда два яйца. Затем развернулась и вышла из пальясо, жестом велев Беробрео оставаться подле Андре. Он проспал все утро. В этот раз ему ничего не снилось, или он не запомнил свой сон. В себя он пришел уже вечером; Пятая жевала солонину, сидя на табурете рядом с лежанкой.

– Прошло много времени с тех пор, как ты меня нашла?

Она кивнула. Беробрео жадно грыз кость у ее ног, разевая огромную пасть, но сохраняя вид мирной овечки.

– Дней пятнадцать, – невозмутимо ответила Пятая. – Тебе очень повезло, что я пришла, потому что Хулиан с моими козами и овцами не вернется до самой зимы. Он забрал их, когда я отправилась с Ирией на осмотр земель.

– Ясно… Должно быть, я думал… Правда, спасибо тебе. – Управляющая вновь молча приняла его благодарность. – Имение?..

– Имение разрушено, – перебила она, поднеся к губам кусочек солонины и проглатывая его. – Твоя тетка хочет его восстановить.

– А слуги? Им удалось спастись от пожара?

Она кивнула.

– Да. Всем. Они отправились в малое имение, в Карбальейро. – Она проглотила еще кусок. – У тебя поднялся сильный жар, я с трудом вырвала тебя из лап смерти. – Только Пятая умела говорить так, словно мир был полон колдовства и вечно сражавшихся духов. – Все думают, что ты мертв, но раз ты здесь, думаю, тебе есть что рассказать, – добавила она, поедая солонину и оставаясь холоднее ледяных горных пиков.

Андре глубоко вдохнул, прежде чем начать свой рассказ. Он немного откинулся и скрестил руки на груди.

– Мы с Амилем не спали: мы разговаривали в моей спальне, когда услышали, как кто-то закрыл дверь комнаты на ключ.

При этих словах лицо Пятой исказил оскал: оно сделалось стылым, как зимняя стужа.

– Амиль попытался спасти дедушку, но крыша рухнула, и…

Она взмахом руки велела ему продолжить повествование.

– …Мне удалось выбраться через погреб, но там… я столкнулся с одним из них.

На мгновение Пятая перестала жевать, будто пыталась переварить полученную информацию, затем снова махнула рукой, чтобы он продолжал. В хижине воцарилась давящая, гнетущая тишина, и Пятая посмотрела на Андре, сильнее нахмурив лоб. Беробрео поднял голову, почувствовав напряжение хозяйки.

– С человеком дона Исидро. Ублюдок незаконно добывает серебро, поэтому терриконы были переполнены, и поэтому случился обвал… Дедушка собирался рассказать вам с Ирией после свадьбы. Он хотел сообщить об этом властям. А эти сукины дети заперли нас и подожгли дом. – Управляющая глядела, как дикий зверь, готовый броситься на жертву; она задумчиво опустила руку на охотничий нож и принялась поглаживать рукоять, будто собиралась кого-то выпотрошить. – На руке того человека была татуировка скорпиона. Амиль рассказывал, что видел такую у головорезов дона Исидро. По счастью, мне удалось ударить нападавшего дверной цепью и скрыться. Они преследовали меня весь день, но я смог оторваться от них на лодке… – Глаза Андре заволокла пелена, и он не смог сдержать слез.

Вдруг Пятая подскочила к нему и влепила такую затрещину, что у него застучали зубы. Андре, не ожидавший такого, поднес руку к щеке.

– Не реви, чтоб тебя! – рыкнула она на него, подавшись вперед и сверкая черными глазами. – Эти сукины дети убили твоего деда, родителей, брата. Не смей плакать, пока они не упокоятся с миром!

Андре мог только кивнуть. Ему даже не хотелось представлять, что, в понимании Пятой, значило «упокоиться с миром». Быть может, она говорила о похоронах или о панихиде. Однако лишенное всякой жалости лицо Пятой подсказывало, что речь идет о кровавой мести.

– Пятая, ты не можешь…

Пятая вскочила и, ожесточенно жуя, вышла из пальясо, закончив разговор. На этот раз Беробрео последовал за ней. Андре вытянул шею, чтобы выглянуть за порог и выяснить, куда она направляется. Он увидел, как Пятая решительно заходит в амбар. Через какое-то время она снова возникла на пороге. С собой у нее были две сумки с картечинами, пороховница и короткий карабин. На бедре у Пятой висел шомпольный пистолет в кобуре и два мешочка свинцовых картечин. Она медленно приблизилась и извлекла из-под лежанки поясной кошель.

– Пятая, ты куда? – спросил Андре, страшась ответа.

Она промолчала, лишь посмотрела на него непоколебимой чернотой глаз, жаждущих отведать крови. Затем достала несколько шашек динамита, какие используют в шахтах, и направилась к выходу. На пороге повесила кошель на пояс и обернулась; Андре пожалел, что встретился с ней взглядом. Его сковал ужас.

– Доживи до моего возвращения, мальчик, – сказала Пятая.

– Но ты бросаешь меня здесь! Я едва могу пошевелиться!

Пятая подошла к нему и схватила за горло.

– Кончай ныть, не вынуждай меня избить тебя похуже, чем они, парень.

Андре поднял руки, давая понять, что сдается.

– Хорошо, хорошо, – согласился он, видя, на что способна Пятая.

– Эти сукины дети, должно быть, ищут тебя по всем горам. Ты один знаешь, что они сделали и почему. Я должна выследить их раньше. Что бы ни случилось, не уходи до моего возвращения.

– А если ты не вернешься?..

Она только безумно расхохоталась, исполненная сверхъестественной и темной силы, которая давно искала выхода.

– Обещай, что не уйдешь. – В ее глазах отражалась безжалостная решимость охотницы, собравшейся загнать жертву в угол. Он кивнул и мысленно взмолился, чтобы Пятая поскорее вернулась. – Вон там сыр и солонина, воду найдешь в сотне шагов в том направлении. Если снова бросит в жар, выпьешь отвар, он стоит рядом с постелью. Чтобы справить нужду, все горы в твоем распоряжении. – Она развернулась, перед выходом ухватила охотничий топорик за длинную рукоять и закинула себе на плечо. Беробрео радостно подскочил, будто их ждало веселое приключение.

– Я пошла расчленять людей.

Андре не смог ничего ответить. Он только кивнул, будто она сообщила ему, что собирается выпить чаю или горячего шоколада. Когда дверь закрылась, он не знал, чувствовать ему облегчение или помолиться за несчастных, кому не повезет встретиться с этой дьяволицей, спустившейся из глуши галисийских гор.