Амиль ворочался среди простыней, но сна не было ни в одном глазу. Он чувствовал себя глубоко несчастным. Утром дед подозвал его и велел после свадьбы Матильды выметаться из имения и строить жизнь в другом месте. Поэтому Амиль старался оставаться в тени во время ужина и празднества. «Ты предатель, а предатели не имеют права владеть этой землей», – сказал старик с каменным лицом и чувством собственного достоинства – хоть и уязвленного, – которым так кичился. И это слово – «предатель» – опустилось на Амиля могильной плитой.

Он вертелся, до краев наполненный горечью, для которой не было выхода, потом сел, коснувшись босыми ступнями холодного дерева. Подошел к зеркалу. Вгляделся в черты своего лица и сказал себе, что так выглядит разочарование. После того, как его избили люди дона Исидро, он не переставал думать обо всем произошедшем. У него в груди будто поселился комок горькой слизи, восстававшей, застывавшей на губах черной пеной, не дававшей дышать. Сколько он себя помнил, он постоянно сравнивал, что досталось ему и что – остальным: выражающееся в мелочах участие матери – ему, больший интерес отца и тетки – Андре, брезгливое презрение деда – ему, а второму внуку – его благосклонность… Теперь это было неважно. Нужно начать жизнь с нового листа. Возможно, и правда будет лучше покинуть имение. Амиль принял решение заработать себе на жизнь в другом месте, потому что здесь у него не было будущего. Никаких больше пьянок и шлюх, никакого покровительства деда и его законов. Эта мысль – единственное, что побеждало страх, приносило ему облегчение и новое ощущение свободы, подобно дуновению свежего ветерка гудящим от жары вечером. «Все тайны этой семьи – что могильные плиты на кладбище», – подумал он.

Этой ночью Амиль выяснил, что он не единственный, кто окажется для деда разочарованием. Несколько часов назад, прогуливаясь по галереям и куря гаванскую сигару, Амиль остановился в коридоре западного крыла. Тогда он услышал, как скрипят доски пола, старые ябеды, вечно жаловавшиеся в ответ на чужие шаги, даже если по ним ступал призрак. Амиль медленно приблизился к источнику звука, когда до его ушей донесся громкий стон. Он снял ботинки и стал продвигаться вдоль стены, где доски были не столь плаксивы, пока не оказался у дверей небольшой комнаты. По ту сторону отчетливо раздавались страстные стоны двух любовников. Амиль очень медленно повернул ручку, убедился, что дверь заперта, и тогда с величайшей осторожностью заглянул в замочную скважину. В полумраке ему едва удалось рассмотреть два силуэта, очерченные лунным светом. Вознамерившись узнать больше, он решил подождать: наконец из комнаты вышел полураздетый Андре. Скрывавшийся в тенях поперечного коридора Амиль позволил ему пройти мимо, ничем не выдав своего присутствия. Он не удивился, когда следующей, поправляя прическу, вышла Ирия. На этот раз Амиль стоял на площадке, опершись о колонну; она приблизилась. «Хороша тетушка! Узнай дед, что они спят вместе, скормил бы их львам!» В его руках оказалась новая тайна, способная разрушить жизни брата и тети.

– Не у одного тебя здесь секреты, – сказал он, буравя взглядом свое отражение.

Амиль отвернулся от зеркала и вышел из комнаты. Он медленно направился к покоям Андре, располагавшимся в конце галереи. Приоткрыв дверь, он тихонько вошел. Брат мирно спал, накрывшись одной простынкой; ночь стояла жаркая, и окно было распахнуто настежь. Какое-то время Амиль просто смотрел на него, и голос зависти нашептывал ему на ухо, что у Андре есть все, а у него с рассветом не останется ничего. Амиль не хотел больше это выслушивать. Он слишком устал, чтобы продолжать мучить себя. Ему и так хватает незаживших душевных ран.

– Просыпайся, Андре. – Амиль легонько потормошил его.

Брат потянулся и потер глаза руками, прогоняя сон.

– Что ты здесь делаешь? – наконец спросил он.

– Я должен поговорить с тобой до ухода… по-братски.

– Послушай, Амиль. Совсем не обязательно…

– Обязательно, – отрезал Амиль и сел на стул, закинув ноги на кровать. – Я знаю, что у вас с тетей Ирией.

Андре шире раскрыл глаза и оперся об изголовье. Он замкнулся, завернулся в кокон столь характерного для него безмолвного спокойствия и лишь покачал головой.

– Как ты узнал? – в конце концов спросил он.

– Я видел, как вышел ты, а потом она… Я слышал вас. Это получилось случайно.

– Понятно. Я не стану искать себе оправданий и не стану просить тебя не говорить ни о чем деду, – произнес Андре. – Как поступить, решать тебе.

– Я так и думал, что ты это скажешь. Ты всегда был храбрее меня.

– Ты ведь знаешь, что не всегда… Я…

– Андре, мы никогда не говорили о случившемся, потому что в этом нет необходимости. Я не держу на тебя зла, мы ведь были детьми. Послушай моего совета, я говорю из личного опыта: забудь об этой истории. Жить прошлым – пытка.

– Мы были детьми, и я сказал тебе, что сожалею о произошедшем, что нуждаюсь в твоем прощении… Ты в ту пору был для меня героем из легенд.

– Я этого не помню, Андре, и это уже не важно. Что я ответил?

– Что никогда меня не простишь.

Амиль повесил голову и слабо улыбнулся.

– Я никогда не заострял внимания на этой истории, один только дед вспоминал о ней, когда ему было удобно. Тебя не за что прощать, – сказал он, тяжело сглотнув. – Ты уже не тот ребенок, из-за которого перепуганное стадо понеслось к обрыву.

– Я бросил тебя висеть над той проклятой пропастью, – взволнованно возразил Андре, будто незримая удавка сдавливала ему горло. – Ты ведь знаешь, что… я не… Я понимаю, что…

– Андре, хватит. Висеть над пропастью меня бросил не трус, а всего лишь перепуганный мальчишка, у которого кружилась голова. Я взял вину на себя, потому что в действительности ответственность лежала на мне, я старше и не должен был допустить, чтобы стадо побежало. Мы оба понимаем, что сейчас ты бы никогда так не поступил, – сказал Амиль, будто исповедовался, и это с каждым словом давалось ему все труднее. – Я всегда тебе завидовал, братец, завидовал твоему спокойствию перед лицом трудностей, тому, как легко ты завоевываешь всеобщее расположение. В глубине души я… восхищаюсь тобой.

Снова повисло молчание, но более мирное, чем то, к которому они привыкли. У Амиля на глазах выступили слезы, и он отчаянно старался, чтобы они не побежали по щекам, а Андре надеялся, что тот справится с собой, потому что иначе разрыдаются они оба.

– Знаю, отец тебе сообщил, что я во всем признался и рассказал про серебро. Ирия и Пятая тоже наверняка уже знают.

Андре отрицательно покачал головой.

– Еще нет. Отец не хотел рассказывать им до конца празднества, чтобы не испортить свадьбу, а ночью они обе уехали в сторону Кастро-Кальделаса, чтобы не тратить время зря. И тебе не обязательно оправдываться…

– Обязательно, братец. Я пришел сказать тебе, что я предал семью в попытке разбогатеть, но жизнь тебе я портить не стану. Я никогда никому не расскажу, что у тебя с Ирией. Я знаю, что не был тебе хорошим братом, и надеюсь, что ты простишь меня. Пусть о вас с Ирией никогда не узнают, и ты сможешь…

Вдруг он замолк. Оба услышали характерный щелчок, будто кто-то повернул ключ в замке. Они удивленно переглянулись. Сперва они испугались, что кто-то подслушивал под дверью, но вдруг Амиль почуял едкий запах дыма. Он опустил босые ноги на пол и тут же заметил, что он горячий.

– В доме огонь, – сообщил ошарашенный Амиль.

У Андре от удивления вытянулось лицо, и в этот миг Амиль увидел, как из-под дверной щели сочится густой черный дым и змеей струится к потолку.

– Господи! – воскликнул Амиль и бегом бросился к двери. Он схватился за ручку, но тут же выпустил ее. – Она раскаленная, Андре!

* * *

Доситеу по-прежнему сидел в кресле в гостиной, когда до его ушей донесся какой-то звук, шепоток в ночи, слишком оживленный для такого часа. Он встрепенулся и спросил, кто здесь шастает посреди ночи, как вдруг его настиг сильный удар в голову, и он рухнул на пол как подкошенный. Его едва не стошнило. Нападавший прохаживался рядом спокойно и безмятежно, довольный хорошо сделанной работой, потом наклонился к нему и прошептал на ухо слова, донесшиеся до Доситеу далеким эхом: «Сегодня ты заплатишь за то, что сделал, старый козел». Ему не удавалось различить говорящего; тот казался бесформенным силуэтом в ливрее – наверняка кто-то из прислуги. Доситеу попытался встать, но тяжелая невидимая рука погрузила его в забытье.

Он начал приходить в сознание. Сперва ему показалось, что глаза застилает туман, но вскоре стало ясно, что комнату заполнил черный дым, забившийся ему в нос. Доситеу закашлялся и проверил, хватит ли сил подняться на ноги. Его опять окутала чудовищная слабость, и комната пошла кругом. Он снова упал; тело показалось ему ловушкой, лишавшей его надежды выбраться отсюда самостоятельно: он был ранен и слишком стар. Тогда он подумал про родных и взмолился Богу, чтобы они успели проснуться. Дым привел его в чувство, но это ничем ему не поможет. Обессиленный, неспособный подняться, он закричал или только подумал, что кричит; плутая между мраком настоящего и сном, он увидел себя в молодости, могучего и отважного, сражавшегося с французами среди людей Эмпесинадо – если бы только он сейчас был так же силен! «Худшее в старости не сама старость, но понимание, что душа не состарится вместе с тобой», – подумал он, тщетно таща себя по полу. Подняв глаза, он увидел, что полыхает весь зал. Жар становился невыносимым. Он помолился за свою драгоценную Ирию, за Амаро и Кристину; помолился за внуков и внучек и за их дом, что сейчас сгорит дотла. Даже в бреду он понимал, что пожар начался не сам, что за этим стоит дон Исидро. «Сволочной ублюдок, будь он проклят», – подумал Доситеу, жалея, что ему не представится возможности лично вырвать тому сердце из груди. Подстегиваемый яростью, он еще раз попытался встать. Он почувствовал, что колени еще худо-бедно держат его и что старость еще не до конца вступила в свои права, но едва он выпрямился, как его поглотила тьма. Он канул в нее, распростертый на полу, со всеми чаяньями и надеждами, глядя, как все, что ему дорого, обращается в пепел.

* * *

Амаро проснулся от кашля, ничего вокруг не видя. В легкие набилась сажа; цепляясь за жизнь, он стал тормошить лежавшую рядом Кристину. Та не шелохнулась. Отравленный дымом, Амаро вскочил на ноги, трясясь от доселе неведомого ужаса. Он попытался окликнуть жену, но во рту оказался липкий пепел, и Амаро непроизвольно закашлялся и сплюнул вязкий черный сгусток. Под ногами яростно трещал раскаленный пол, и сквозь густой дым Амаро увидел, как ковер занимается жалящим пламенем. Амаро содрогнулся и пополз к Кристине, скрытой под завесой дыма и тонким слоем искрящегося пепла. Он сдернул простыни и увлек жену на пол. Вдруг полог кровати вспыхнул, картины и гобелены заволокло оранжевым жаром, и к потолку взвилась стена свирепого огня, жаждущего поглотить их души. Обессилев от кашля, Амаро все же тянул супругу за руку, стараясь добраться до окна, чтобы выпрыгнуть из него; дверь уже жадно лизали языки пламени. Он полз и тащил за собой обмякшую Кристину, но тут вспыхнул паркет. Он закашлялся в облаке черного дыма и огня и, изнуренный, притянул жену к себе; в ужасе он увидел, что та уже наполовину объята пламенем. Тогда он заплакал, ожидая неминуемого конца. У него страшно закружилась голова, и его впечатало щекой в паркет. Амаро сгинул в обжигающем смерче преисподней и, поверженный, вглядывался в лицо супруги, восхищался очертаниями ее скул, ее по-прежнему нежной кожей. Амаро улыбнулся, опьяненный приливом меланхолии, и с последним вдохом погладил Кристину по щеке, надеясь унять их общую тоску от того, как ей жилось с ним, извиняясь за причиненную боль, за замалчивание проблем, за тайны, которые они хранили вместе и которые теперь никому не узнать. Кристина с восковой кожей и сомкнутыми веками вдруг показалась ему воплощением богини, всю жизнь державшей его на плаву, светом во тьме. «Родная моя, невзирая на все наши разногласия, как же я тебя любил», – подумал он и закрыл глаза, зная, что не откроет их никогда.

* * *

Андре стащил с комода тканевую салфетку и обернул руку. Амиль схватил одну из рубашек брата, нарвал ее на лоскуты и смочил их водой из умывальника. Андре взялся за ручку двери через салфетку и подергал за нее, но та не поддавалась.

– Нас заперли снаружи.

Амиль нахмурил брови и сжал челюсти, а потом взорвался:

– Этот сукин сын дон Исидро решил сжечь нас заживо! – заорал он. – Накрой тряпкой рот, скоро здесь будет нечем дышать, – велел он, протянув Андре кусок мокрой ткани. – Помоги мне. Нам нужно как-то вытащить деда, отца и мать. Если они спят, то не смогут выбраться и задохнутся!

Андре кинулся к шкафу в глубине комнаты и достал два зимних одеяла. Он полил их оставшейся в кувшине водой, и они набросили их на головы.

– Я готов, – сказал Амиль, отходя подальше от двери.

Андре только кивнул. Они разбежались и влетели плечами в массивную дубовую дверь. Та затрещала, и разболтанные петли выпустили на волю густое облако сажи, толстым слоем осевшее на отделке комнаты. Братья закашлялись. Затем попытались снова. Дерево ответило чудовищным скрежетом, и дверь поддалась так резко, что они рухнули вместе с ней. Вдруг над головами у них полыхнуло, и комната занялась пламенем, перескочившим на их одеяла. Братьев окутал удушающий жар, липнущий к коже, будто они шагнули во врата ада. Амиль поднял голову и сквозь нависшее над ними ядовитое облако разглядел, что вся галерея в огне. Едва удавалось различить коридор, ведущий на этаж ниже: проход слишком узок, чтобы не обжечься, но другой возможности выжить не представлялось. В другом конце коридора покои родителей и деда, портреты, комоды и зеркала галереи, гипсовая лепнина потолков, стропила и доски пола – кипящий омут, объятый шестиметровыми языками пламени.

– Туда не пройти, – Андре вскочил, разрываясь меж болью и яростью, и схватил брата за плечо. – Надо уходить, или мы умрем здесь!

Амиль последовал за ним со сжавшимся сердцем, надеясь выбраться из этого ада и увидеть снаружи живых родителей. Обжигая ступни с каждым торопливым шагом, они пересекали огненное море, кашляя, понимая, что ежесекундно в доме остается все меньше воздуха. Бросившись вниз по лестнице, они увидели, что в части парадной пол обвалился и осыпался в подвал, а охваченный пламенем потолок вот-вот обрушится. Пришлось прыгать со ступеней на еще сохранявшийся крошечный островок на лестничной площадке. Входная дверь обернулась неприступной стеной из железа, дерева и пламени, рвавшегося на волю через высокие окна. На полу почти не оставалось свободных от огня участков. В этот миг они заметили в гостиной фигуру деда: тот лежал ничком, недвижимый, как одна из украшавших комнату статуй, и брюки его лизал огонь.

– Дедушка! – закричал Амиль и бросился к нему.

– Стой! Нет!

Андре успел только коснуться руки брата самыми кончиками пальцев. Амиль одним прыжком перелетел через огонь и рухнул рядом с дедом; часть потолка обрушилась, и пламя перекрыло проход. По залу прокатился огненный шар, и Андре пришлось согнуться в три погибели и спрятаться под тлеющим одеялом. То продержалось всего несколько мгновений, и Андре пришлось сбросить его с себя. Ослепленный, он едва различил за стеной адского огня Амиля, жестами велевшего ему уходить. Андре шагнул вперед, но потолок пошел трещинами, предвещая скорую погибель.

– Уходи! – прокричал Амиль из-за завесы дыма, пламени и смерти.

Амиль утратил надежду: он знал, что ему не выбраться живым. Он взглянул на надышавшегося дымом деда, который с потерянным видом погладил его по щеке, будто видел перед собой ангела, явившегося за его душой. Амиль почувствовал, как перед лицом неизбежности меркнут ярость и беспомощность; обнимая умирающего деда, он с горечью подумал, что отчасти именно он, Амиль де Кастронавеа, виноват в случившейся трагедии. Весь этот кошмар, который за одну ночь отнимет столько жизней, включая его собственную, породили его амбиции, его жадность и пожиравшая его изнутри болезненная зависть.

– Дедушка, дедушка, прости меня, что не сумел быть лучше.

– Амиль… – прошептал дед. – Лишь перед смертью… мы понимаем, что ценили в жизни.

Он погладил Амиля по щеке и впервые за много лет улыбнулся ему, как улыбался, когда тот был маленьким.

Потолок столовой рухнул окончательно, погребая под собой деда, Амиля и душераздирающий крик Андре. Тот, беспомощный, оставшийся без выхода и без воздуха, вновь почувствовал себя восьмилетним мальчиком над пропастью, которого брат просит о помощи, а он, перепуганный, дрожащий от головокружения, не может даже протянуть ему руку. Балки над головой Андре снова затрещали. Он огляделся и увидел, что окружен, и понял, что это конец. Андре посмотрел на свои почерневшие от сажи руки и упал на колени, побежденный. Пожар поглотил все: его гордость, тайные знаки, секреты – его и Амиля, родителей, деда и тех несчастных, что были у них в услужении… дона Косме, донью Нэвес, старшего лакея Висенте, его ненаглядную Сельсу. Андре подумал об Ирии, уехавшей ночью; она будет раздавлена потерей, но жива. Он вспомнил свою жизнь: перед глазами поочередно вставали разные картины, но во главе угла всегда стояла она, и Андре подумал, что хотя бы любил ее этой ночью, и этот момент останется в вечности.

Потолок скрипнул в последний раз, и Андре вознес молитву Господу, когда вдруг участок пола, где он преклонял колени, провалился, и Андре рухнул в винный погреб. Он пролетел три метра, проходясь ребрами по дереву и углям. Кости хрустнули, из легких выбило воздух. Андре открыл глаза: паркетный пол над головой поглощали языки пламени, сплетавшиеся в танце, жестоком, пьянящем и прекрасном. Он сбросил с себя все, что мог, оставшись в пижаме, и закашлялся в приступе дурноты, сплевывая кровь и половину своей жизни. Вторая половина покидала его все быстрей.

Он поднял взгляд и за кирпичной стеной увидел старый выход, через который в детстве они с Амилем не раз тайком сбегали к реке. Андре на корточках полз по огненному коридору, пока история имения обращалась в пепелище. Он не замечал, обжигает ли руки, занялось ли пламенем тело, только вдыхал раскаленный воздух, опаляющий легкие.

Прижимаясь к стене, среди кипящих бочонков вина и взрывающихся тысячами осколков бутылок, он продвигался на ощупь, ничего перед собой не видя, с каждым шагом приближаясь к потере сознания. Он заплутал в красно-желтом рое, зная только, что надо пройти этот бесконечный путь до конца. Обогнув несколько бочек, он вдруг оказался на каменной лестнице, горячей, но не раскаленной, и укрылся там, отхаркивая сажу и саму жизнь, утекавшую сквозь пальцы. Уже почти ничего не чувствуя, на грани обморока, он на четвереньках вскарабкался по лестнице и врезался головой в металлическую дверь. Он подумал, что так и останется здесь, ведь эту дверь всегда запирали на ключ и висячий замок на цепи.

Андре не поверил своим глазам, когда дверь вдруг поддалась, и он выбрался, словно из пасти сказочного дракона, и растянулся во внешнем дворе. Он пополз, пересчитывая камнями все ребра, прочь от имения, пока не оперся спиной о фонтан. На куриц, пару коров, несколько вырвавшихся на свободу кобыл и одного жеребца, спасшихся от пожара, опускалось искрящееся облако раскаленного пепла. Андре обернулся и поразился душераздирающему великолепию открывшегося вида.

Что-то надломилось внутри, как крыша имения, похоронившая под собой историю семьи Кастронавеа. Он тихо заплакал; перед глазами встали фигуры деда, родителей и Амиля – при жизни им больше не свидеться. По щекам, смывая сажу, бежали дорожки слез; Андре оставался недвижим, пока пожар разгневанным титаном поглощал его родной дом, оставляя один только пепел.

Тогда, взглянув на вход в погреб, он заметил раскуроченный дверной замок и лежащую рядом цепь с замком висячим. Изможденный, не переставая кашлять, он дополз дотуда и полными ужаса глазами увидел, что цепь разрезали кусачками. Он вдруг вспомнил, как проклинал дона Исидро Амиль и как за минуту до этого им послышалось, что в замке повернулся ключ. «Они устроили поджог, зайдя в дом через погреб», – понял он и швырнул разбитую цепь в пепел, крича от боли и бессилия.

– Мальчишка! – раздалось позади, и Андре немедленно обернулся, но удар ботинка в лицо опрокинул его на землю.