Алая струйка бежала со лба, застилая глаза, раскаленная боль не давала ориентироваться в пространстве. Двор, пламя, пепел, силуэт грузного мужчины вихрем закружились вокруг Андре, накрывая его с головой и повергая в бездну. Почти неосознанно он начал отползать, скользя спиной по земле. Его снова ударили, на этот раз в живот. Он с трудом поднял взгляд и различил в дыму коренастого невысокого человека, достающего альбасетскую наваху с сорокасантиметровым лезвием и дюжиной засечек. Жуткий незнакомец неторопливо подошел и, прежде чем нанести смертельный удар, улыбнулся – так улыбаются поверженному врагу, предрекая падение империи.

И тут Андре почувствовал под пальцами цепь, брошенную им в пепел. Он сжал в кулаке конец цепи и почти машинально замахнулся ей, как стальной плетью, огрев своего убийцу прямо по голове. Раздался сухой хруст, и на землю брызнула гроздь багровых капель: пепел напился кровью. Андре отер красные струйки, заливающие глаза, и прижал цепь к себе. У его ног лежал человек в черном: на виске у него была открытая рана, а нога судорожно подергивалась. Андре наконец распрямился и, покачиваясь, неуверенно подошел: незнакомец еще дышал. Распахнув сюртук у него на груди, Андре увидел, что под мышкой у него висит шомпольный пистолет, а на камнях лежит выпавший из руки нож. На запястье незнакомца он разглядел татуировку с черным скорпионом. Неожиданно Андре услышал голоса, доносившиеся с другого конца дворовой площади. «Убийцы еще здесь», – подумал он и бросился вынимать пистолет из кобуры, когда вдруг рядом просвистело несколько выстрелов, и пуля оцарапала его щеку. Выпустив цепь, он рванул прочь по искрящемуся пеплу, с трудом волоча обожженные босые ноги, в отчаянии, в слезах, под градом картечин, грозивших отправить его на тот свет. Подбежав к одной из верховых лошадей, Андре вскочил на нее без седла. В ведущей во двор арке виднелись силуэты нескольких человек, кричавших проклятия ему вслед. Он пришпорил коня пятками; конь, и без того нервничавший, забил копытами. Краем уха Андре слышал выстрелы, от каменных плит отскакивали картечины. Он пустил коня галопом; тем временем убийцы бросились к распростертому на земле телу. «Беги, Андре, беги», – подгонял он себя, мчась вниз по дорожке, а душа его рассыпалась на части, как остававшийся за спиной остов дома в пепельном саване.

По щекам текли слезы, мысли стремились сосредоточиться лишь на том, куда бежать. Сперва он подумал про Оренсе, куда ночью направились Ирия с Пятой, но тут же отмел этот вариант: он приведет к ним врагов. Было очевидно, что эти люди не хотят оставлять свидетелей, в особенности того, кому известна тайна Наседейро. А Пятая с Ирией оставались в неведении, и пожар их миновал, их и Баси с Матильдой: одна под присмотром Ордасов в Понтеведре, вторая – на пути в Мадрид. «Убийцы, убийцы!» – рыдал Андре. Он взмолился, чтобы хотя бы дону Косме, донье Нэвес и остальным слугам удалось выбраться из своего крыла на другой стороне дома.

Андре знал, что за ним будет погоня, а его жеребец слишком тяжел для подъема в горы. Нужно бежать по самой короткой дороге. Вдруг Андре вспомнил одно безопасное место, где он может найти приют. «Я должен доехать, – сказал себе он. – Я должен доехать любой ценой, я один пережил этот пожар». Андре был в одной пижаме, тяжело раненный, с содранными до крови ступнями и, весьма вероятно, переломанными ребрами. Он вознес Всевышнему молитву о том, чтобы его план сработал, и направился на северо-восток. Подъезжая к окрестностям Навеа, он чувствовал, как усиливается боль, вгрызаясь в него, усугубляясь воспоминаниями об Амиле, деде, отце и матери, сгоревших заживо в собственном доме. Жгучий сгусток обернулся вдруг бешеной яростью, и Андре закричал. Ему было плевать на обострившуюся от крика боль в ребрах, на бегущую по лицу кровь, на сажу во рту; плевать даже на то, что преследователи могли услышать его и встать на след. Пронзительный вопль из самой глубины его души заполнил собой легкие и не оставил после себя ничего.

Несмотря ни на что, Андре продолжал нестись во весь опор, сжимая зубы, терпя ноющую боль в ребрах и сплевывая кровь. Он покинул Ас-Айрас и преодолел подъем к долине Навеа. Оттуда он спустился к самой реке. Лучи рассвета едва рассеивали сумрак в низине, и ночная мгла еще скрывала Андре от преследователей. У него имелось и другое преимущество: он знал эти земли, а враги, вероятно, нет. Поэтому он выбрал малоизвестную тропинку, идущую вдоль реки. Отправься он по открытой дороге, и с наступлением дня за ним бы точно началась погоня.

Он обернулся. Преследователи отставали на полчаса или даже меньше. Издалека доносились топот копыт и лай охотничьих собак. «Сукины дети подготовились на случай, если кто-то из нас сбежит», – подумал он, изнывая от боли и гнева. Он пересек мост через Навеа и направился к заводи. Время от времени Андре подгонял коня, зная, что выносливое животное выдержит. Иногда приходилось петлять среди тополей, резко тормозить, подниматься и тут же снова спускаться к кустам ивы на берегу. Андре не спешивался, хотя и понимал, что животному приходится несладко. От одной лишь мысли о том, чтобы спустить на землю обгоревшие ступни, он ощущал ожоги еще сильнее.

Лай и топот копыт не стихали, погоня не отставала, но Андре все же несколько раз заводил коня в реку там, где течение было поспокойнее. Быть может, это собьет собак со следа. Он остановился всего на несколько мгновений, чтобы дать коню напиться. Андре не хотел загнать его до полусмерти и с облегчением опустил ступни в холодную летнюю воду. Ему тут же полегчало, хотя соприкосновение с водой было болезненным.

Андре снова отправился в путь, а за ним летел лай собак и крики преследователей, вязкой смолой забивавшиеся в уши. Несмотря на все его усилия, погоня, казалось, была все ближе, почти нагоняла его, и он испугался, что не сможет оторваться. «Ну же, Андре», – сказал себе он. Андре невольно представил, как борзые рвут его в клочья под молчаливыми взглядами убийц, наблюдающих за кровавым представлением. Он подумал об Ирии, о Пятой: должно быть, они в безопасности, но Андре боялся, что их убили на выезде из имения. Он плакал от ярости, отчаянья и горя, терзаемый видениями смерти: родители гибнут средь огня и пепла в разверзшемся аду, Амиль с дедом придавлены горящими балками…

Андре попытался оценить расстояние до преследователей: хотя шум погони приближался, казалось, что всадников стало меньше. «Они разделились, – догадался он. – Часть направилась по главной дороге, остальные скачут вдоль реки». Он встрепенулся, понимая, что времени остается все меньше, и подстегнул коня, снова сорвавшегося в галоп – на этот раз не столь резво. Андре вцепился в гриву и изо всех сил терпел хлеставшую ребра боль. Дышать становилось все тяжелее, в боку немилосердно кололо, в легких не оставалось воздуха.

Андре предполагал, что, помимо сажи, наверняка набившейся ему в легкие, дышать ему не дает сместившееся ребро, вызвавшее внутренние повреждения. Отсюда кровавый кашель и боль, прибивавшая его к крупу коня.

Он скакал вдоль излучины Навеа, пока наконец не добрался до места, где она сливается с другой рекой – Бибеем. Он проехал чуть дальше, оставляя позади старые вязы и увитый плющом дуб, окруженный папоротниками; его кора походила на каменную реку, бегущую к небесам. Андре остановился у Бибея и только тогда слез с лошади. Соприкосновение с землей отдалось невыразимой болью в ногах. Андре шлепнул коня по крупу, и тот сорвался в галоп. Андре шел со всей доступной ему скоростью, терпя чудовищную пытку и надеясь, что успеет скрыться, пока преследователи не нагонят его. Дойдя до берега, он бросился в воду. Ноги, которым больше не нужно было служить ему опорой, обволокло приятным холодком. Андре плыл недалеко от берега, где было неглубоко. Он не хотел, чтобы его утянуло на дно. Сотню гребков спустя перед ним предстала заросшая зеленью пристань, напоминавшая тайную крепость. Это был огороженный лодочный сарай с четырехскатной крышей. «Наконец-то, – подумал Андре; собаки лаяли уже совсем рядом. – Они вот-вот настигнут меня». Здание оказалось гораздо более ветхим, нежели в воспоминаниях Андре об их вылазках с Ирией. Сколько вечеров провели они здесь, в пестрой тени деревьев, лежа в лодке; ему показалось невероятным, что он возвращается сюда теперь из разрушенного имения, со смертью в глазах, под звенящий в ушах лай собак, жаждущих разорвать его на куски. Словно в тумане, он плыл дальше, страдая от безумной боли, грозящей лишить его сознания. Наконец он добрался до лесенки, увитой лютиками и водорослями. Андре поднялся по деревянным ступеням, молясь, чтобы они не прогнили. Лесенка заскрипела, но выдержала его вес. Обессилев, Андре рухнул на мостки, острая боль в груди затуманила взгляд и заставила его тут же перевернуться на спину. Он втянул воздух в легкие. Собаки лаяли все ближе, оставалось не больше десяти минут. «Время вышло, – подумал он. – Терпи, Андре, оставайся в сознании».

Он поднялся на колени и выплюнул кровь изо рта. Он взмолился, чтобы два ключика по-прежнему лежали под настилом, в укромном месте, известном только членам семьи. Андре сдвинул небольшую доску, где обнаружился потайной ящичек. Открыв его, Андре вытащил связку ключей – вновь забилось сердце возродившейся надеждой. Он пополз на четвереньках, давая отдохнуть измученным ступням, в сторону главного входа на пристань. На двери висела порыжевшая цепь, на которой болтался ржавый замок. Андре вставил в него первый ключ и с некоторым усилием, преодолевая сопротивление ржавчины, провернул его на четверть оборота; замок открылся. Судя по крикам, преследователи уже дышали ему в затылок. Андре распахнул дверь, за которой его ждала лодка. Не раздумывая, Андре отпер второй замок на воротах сарая, запрыгнул в лодку и начал грести. Боль в боку расползлась по груди. «Долго ты не продержишься», – подумал Андре. Нужно было оторваться от погони как можно скорее, и он продолжал грести, невзирая на боль в сломанном ребре, пока лодка не выплыла в Бибей. Резь в груди сделалась столь невыносимой, что зрение застлало мутным туманом, и Андре показалось, что у него сейчас остановится сердце. Чтобы не выронить весла, он сделал последнее усилие и положил их на дно лодки, отчего снова пришлось сплюнуть кровь. Он не знал, замолчала ли свора, или у него заложило уши. Вдруг его окончательно повело. Он глотнул воздуха, но вместо него обнаружил одну лишь боль; на него накатила волна слабости, и последним, что он услышал за эту ночь, был какой-то далекий свист.

Андре не знал, сколько времени дрейфовал по реке. Очнувшись, он почувствовал страшную жажду и с облегчением прополоскал рот водой. В боку беспрестанно кололо, сил почти не было. Он приподнял голову и обнаружил, что по воле случая лодка застряла в спускавшихся к воде ветвях огромного ясеня, растущего на склоне. Должно быть, прошло не более получаса, ведь в долине еще стояла ночь.

Андре спустил весла на воду и оттолкнулся от берега, чтобы вернуться в русло реки. Затем он снова начал грести, разбитый, с образами родных перед глазами. Он греб и греб, пока с первыми лучами солнца не добрался до реки Силь. Когда Андре наконец достиг Монтефурадо, он был на грани обморока. Он вылез из лодки и оторвал от пижамных штанов пару лоскутов, чтобы обвязать ступни. Лучше не попадаться никому на глаза, особенно старшим пастухам, в сентябре возившим на рынок фрукты. В таком виде он привлечет лишнее внимание; пастухи, без сомнения, ему помогут, но ведь они даже не представляют, что идет за ним по пятам. Любой человек, который осмелится прийти ему на выручку, окажется в смертельной опасности, столкнувшись с убийцами. «Они не побоялись связаться с Кастронавеа и не будут церемониться с кем бы то ни было еще», – подумал он и закашлялся; снова закололо в груди.

Андре направился к дороге, ведущей в деревню Альбаредос, чтобы как можно скорее достичь места назначения. Превозмогая боль от ожогов и тяжело дыша, он добрался до дороги и наступлением утра был уже у деревни Роблидо, откуда начал медленно подниматься до пальясо Пятой в Барранко-Рубьо. Андре охватил жар, прибивавший его к земле. Наконец, к полудню, после восьми часов чудовищного пути без еды и воды, он добрался до благословенной круглой хижины. Его встретили каменные стены толщиной в полкорпуса, единственное окно и крыша из ржаной соломы, твердая, как кусок скалы. Рядом стоял амбар, опиравшийся на шесть каменных столбов, и больше в заброшенном обиталище ничего не было. В уединенной, укромной хижине найдется все необходимое, чтобы не умереть с голоду и обработать раны. Каждые несколько дней сюда заходит Хулиан, друг Пятой, которому поручено ухаживать за скотом в ее отсутствие. Он наверняка знает верный способ передать ей сообщение, чтобы она знала, что Андре жив и ему нужен врач. Лишь бы пастух пришел поскорее.

Задыхаясь, он прислонился к двери, которая, как он и надеялся, была не заперта. Ни один человек в здравом уме не станет подниматься так высоко, чтобы ограбить пальясо Пятой: ничего ценного здесь не найти, зато можно расстаться с жизнью. Андре закрыл за собой дверь; его окружило спасительное тепло и запах коровьих шкур, овечьей шерсти и солений. Он подошел к центральному каменному столбу, на котором держалась вся крыша, и оперся о него, тяжело дыша. В полумраке он на ощупь нашел лежанку Пятой и обессиленно рухнул на нее. Едва он прикрыл глаза, как веки склеились, и он провалился в уютную тьму, поглотившую его в один миг. Он подумал, что так изнурен, что даже кошмары оставят его в покое. Последним, что предстало перед его мысленным взором до того, как он впал в забытье, было лицо дона Исидро, и он пожелал ему такой же смерти, какая настигла всех его родных.