Ночь незаметно спустилась на гостей, которые развлекались после свадьбы Матильды и праздничного ужина: вели занимательные беседы, танцевали, прогуливались в прохладе садов. Доситеу пару раз пыхнул сигарой и немного подождал, прежде чем повернуться. За его спиной в кресле сидел дон Исидро – так же, как и несколько месяцев назад, с победоносным и самодовольным взглядом. Обернувшись, Доситеу посмотрел на него с каменным выражением лица, закаленного временем и войнами, и замер, не желая садиться напротив человека, которого считал виновным в смертях у Наседейро. Делец молча смотрел на него с поистине царственным видом, будто был правителем далекой страны и ни перед кем не держал ответа. «Но он должен ответить, – подумал Доситеу. – Он уничтожил мой скот, едва не погубил мою дочь и моего внука, и его жадность стоила жизни трем хорошим людям. Не говоря уже о том, что он благословил свадьбу Баси со своим сыном без моего на то согласия и в собственных корыстных целях». Решив больше не медлить, Доситеу устроился напротив гостя, одернув жилет и поправив фалды сюртука. Дон Исидро, зная толк в ведении дел, ждал, пока заговорит хозяин дома.

– Полагаю, нам обоим известно, зачем я пригласил вас на свадьбу моей внучки Матильды, – спокойно начал Доситеу. – Добыча серебра в угольной шахте без ведома короны добром не кончится.

Дон Исидро пожал плечами и с улыбкой кивнул.

– Только если поймают за руку. Не думайте, что ваша осведомленность стала для меня неожиданностью, дон Доситеу.

– Как только я объявлю во всеуслышанье, что вы творите, вы окажетесь в незавидном положении.

Дон Исидро сделал глубокий вдох, словно готовящийся к встрече с боевым быком тореадор, от сосредоточенности которого зависит исход схватки. «Да, в его же интересах сосредоточиться и обратить на меня внимание», – подумал Доситеу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, подобно двум титанам, спустившим на воду все корабли и готовым к баталии, какой еще не бывало.

– Прежде чем вы поведаете мне о вашей затее с моей внучкой, – сказал Доситеу, – должен предупредить, что не позволю вам больше вонзать когти в мою родню.

Делец закинул ногу на ногу и отпил из бокала немного белого вина, демонстрируя, что это обвинение его совсем не задело. Затем устало посмотрел на Доситеу, давая понять, что все это его утомляет, и протестующе махнул рукой.

– Я буду с вами откровенен, дон Доситеу, – сказал он. – Ваш внук Амиль сам примчался ко мне, и ваша внучка Баси – девушка, несомненно, очаровательная – последовала его примеру. Я их не звал и приходить не просил.

– И поэтому ваши люди избили моего внука? Поэтому вы заплатили Амилю целое состояние, чтобы заткнуть ему рот, и заодно подослали его шпионить за нами? – спросил Доситеу, не желая даже упоминать Баси.

Дон Исидро бесстрастно отхлебнул вина.

– Послушайте, я не знаю, о чем вы, – сказал он с безмятежным спокойствием ночного погоста. – Мне известно лишь, что мой сын скоро обвенчается с сеньоритой Басилисой, приданое которой обеспечил я, а не ее дед.

– Вы прекрасно понимаете, что этот брак не будет иметь силы, она выходит замуж без моего благословения и одобрения отца.

– Но мое благословение у нее есть, и поэтому я позволил себе вручить ей значительный процент акций шахты как часть приданого, которого у нее не было. Это щедрый свадебный подарок, и ваша внучка приняла его с благодарностью.

Доситеу едва не сорвался. В попытке сдержаться он поднялся на ноги и, насколько мог, невозмутимо прошелся по комнате. Пыхнув сигарой, он снова повернулся к окну. Праздничная атмосфера вокруг не вязалась с затхлым смолистым духом, наполнявшим кабинет. Доситеу вытянул за цепочку карманные часы и открыл крышку: десять часов вечера. Уходящий день навсегда останется в его памяти: свадьба Матильды, омраченная попытками этого негодяя прикрыться ее сестрой, чтобы избежать разоблачения. Сообщив обо всем властям, Доситеу посадит за решетку собственную внучку: теперь та была совладелицей шахты. «Чертова девчонка», – подумал он, сжав зубы до скрипа.

– Если вы того пожелаете, – сказал дон Исидро, торжествуя, как хищник над телом жертвы, – я передам вам во владение в два раза больше акций, чем подарил вашей внучке, и мы закроем этот вопрос. В конце концов мы уже почти семья.

Доситеу прикусил язык. Он вновь выпустил дым от сигары и вернулся к креслу. На этот раз он остался стоять, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз. Он ненавидел этого человека, не знавшего раскаянья, ведомого одной лишь жадностью. Дон Исидро принадлежал к той породе предпринимателей, что ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить желаемое. Возможно, именно это и вызывало у Доситеу такую неприязнь: беспринципность, самодовольная манера, попытка строить из себя равного, такого же, как он. «Он глубоко заблуждается», – подумал Доситеу, неотрывно глядя на дельца. Могло показаться, что раз оба они облечены властью, оба сколотили свое немалое состояние сами, то они должны быть сделаны из одного теста. Но здесь этот выскочка ошибался. Доситеу был Кастронавеа и имел то, что дон Исидро полагал пережитком прошлого: честь. Это то, что заставляет тебя держать слово без оглядки на последствия, это дар самому себе, то, чего ты можешь лишиться сам, но чего никто и никогда не сможет у тебя отнять.

Доситеу оперся на спинку кресла и пыхнул сигарой.

– Слушайте меня очень внимательно, – сказал Доситеу, и во взгляде его была непреклонность восходящего солнца. – Я клянусь вам своей дворянской честью: завтра к этому часу власти уже будут знать о ваших преступлениях. – Дон Исидро посерел, будто лицо его было высечено из гранита. – Клянусь вам: если моя внучка попадет в тюрьму из-за принятых ею решений, это меня уже касаться не будет. Клянусь вам: я сделаю все возможное, чтобы вы сполна заплатили за то, что сотворили с этой землей, с моим скотом, с моими родными и близкими и с загубленными вашими амбициями семьями. – Доситеу выглядел внушительно и мрачно, словно в эту минуту его устами говорил ад. – Я сделаю это потому, что подобных вам способны остановить лишь подобные мне. А теперь, с вашего позволения, я должен вернуться к гостям.

Доситеу развернулся и вышел из комнаты, оставляя позади запах табака, вина и злого рока. Дон Исидро остался один с обескровленным, напряженным от гнева лицом и вытаращенными глазами. Сверкающие чистотой полки, высокие окна, выходящие в сад, кресла и стулья, камин – отделанный дубовыми панелями кабинет вдруг шепнул ему на ухо, что поле битвы он выбрал не лучшим образом. Украшенный гипсовой лепниной потолок, каскад занавесок, перехваченных завязками в осиной талии, портреты предков, одетых по французской моде прошлых столетий, глядевшие изо всех углов золото и бирюза гобеленов, рам, отделки – все это вдруг показалось ему угрожающим и неуютным.

Он ошибся, решив, что галисиец похож на него. Совсем не похож. Что бы ни натворил Себастьян, для Исидро он никогда не станет чужим. Галисиец же готов не моргнув глазом бросить в тюрьму собственную внучку за одну только наивность и непослушание. «Он не считает семьей никого, кто идет против его воли», – Исидро фыркнул и осушил бокал. Он сделался спокоен, поняв, что настало время для решительных действий. Ему это было не в новинку, но радости не вызывало. Исидро привык сталкиваться лбами с другими в волевом противостоянии; хотя он не испытывал ни малейшего желания заходить дальше, проигрыш был недопустим. Дело даже не в том, что он никогда не проигрывал. Ему много раз наносили поражение даже не столь умные соперники. Но с каждым победоносным противником Исидро, дождавшись удачного момента и обретя новое оружие, брал реванш, и тот расплачивался деньгами или кровью. «Только так и побеждают в войнах: битва за битвой, – подумал Исидро. – Пережитое поражение лишь делает тебя сильнее».

Он поднялся на ноги, покинул комнату и под звук мелодии Шопена, которую в одном из ближних залов играла Матильда, окинул гостей горящим взглядом в поисках дона Орасио. Не найдя своего солдата, он справился о нем у Корделии и направился в сад, где, следуя ее указаниям, двинулся по дорожке, петляющей сквозь буйную зелень каштанов, смоковниц и слив, пока не вышел к небольшой полянке. Там стоял фонтан, представлявший собой идеальную реплику «Аполлона и Дафны» Бернини. Исидро показалось, что вокруг никого нет, но тут его человек, дон Орасио, раскурил трубку. Спичка на мгновение осветила его прямой и острый профиль, делая его похожим на призрака. Исидро хотел было заговорить, но вдруг почувствовал, что помимо них на круглой площадке есть кто-то еще. С другой стороны, прямо напротив гусара, виднелся зловещий силуэт той управляющей – Пятой. У ее ног сидел огромный черный пес, следовавший за ней по пятам, подобно стражу. Женщина в наполовину расстегнутой рубашке, мужских штанах, с тревожащим взглядом, способным вывести из равновесия кого угодно, поигрывала ножом длиной с половину ее руки. Они с доном Орасио смотрели друг на друга, будто между ними разворачивалась безмолвная битва. Исидро на мгновение замер и, заинтригованный, снова отступил в тень.

– Осторожнее, женщина, не порежься, – вдруг сказал дон Орасио. – Чтобы носить такое оружие, надо уметь им пользоваться.

Пятая перестала крутить в руках нож и пронзила его испепеляющим взглядом из-под своей широкополой монтеры. Затем она с головокружительной сноровкой повернула клинок другой стороной, вложила его в ножны с безупречной точностью и легонько усмехнулась, словно бросая гусару вызов. Пес зарычал, дико и будоражаще. При виде безжизненного взгляда двух черных омутов Исидро заподозрил, что управляющая не в себе. «Она только и думает, как бы пролить чью-то кровь», – решил он. Эта женщина принадлежала к породе тех людей, что могут испить всю кровь мира и не насытиться. В свою очередь, дон Орасио снова невозмутимо закурил трубку и со всей выдержкой бывалого солдата подошел к Пятой. Та немедленно выпрямилась и повернулась к нему все с той же улыбкой, способной вынуть из человека душу.

– Послушай, женщина, – с легким пренебрежением сказал дон Орасио, – я отправлял на тот свет мужчин вдвое больше себя самого. Не надо меня злить.

Пятая ничего не ответила. Лишь продолжала смотреть на него с неизменным вызовом во взгляде, говорящем о ее желании выпотрошить гусара и пожрать его внутренности. Дон Орасио покачал головой и тоже улыбнулся; женщина приблизилась к нему, оказавшись лицом к лицу, и с мгновение они смотрели друг на друга, словно готовы были схлестнуться в любой момент. Пес, как ни странно, не сдвинулся с места и широко зевнул. Вдруг сумасшедшая хохотнула и открыла рот, чтобы что-то сказать. Исидро подумал, что сейчас они сразятся и их ничто не остановит.

– Передай своему хозяину, что не стоит подслушивать чужие разговоры, – громко сказала Пятая и развернулась, направляясь прочь по той же дорожке. – Это невежливо.

Дон Орасио не понял, о чем она, и нахмурился. Только тогда Исидро твердой походкой вышел из тени и тихонько кашлянул. Гусар поприветствовал его легким кивком и затянулся трубкой. Оба они смотрели вслед высокой и жилистой фигуре Пятой, пока управляющая со своим псом не растворились, словно призраки, во мраке.

– Ты уверен в словах своего осведомителя?

Дон Орасио кивнул.

– Да, про серебро знают только старик Доситеу, его сын с женой и двое старших внуков, – ответил он, не переставая выглядывать силуэт Пятой.

– Значит, этой ночью, – сказал Исидро. – До рассвета.

Дон Орасио молча кивнул и в очередной раз пыхнул трубкой.

* * *

«Как чудесно выглядит наше имение с праздничными украшениями», – подумала Ирия и огляделась. На секунду ее глаза выцепили фигуру среди гостей, но мгновение спустя она поняла: не он. Они с Андре обменялись кратким и холодным приветствием в полдень в церкви, а затем – быстрые взгляды, подавленные вздохи, сдержанная мимика, за которой скрывались кровоточащие раны. «Как глупо я его обидела», – сказала она себе. Она пожалела о сказанном всего пару часов спустя, как только улеглась буря в сердце. Оставив Андре в Оренсе и поговорив с Баси, по дороге назад Ирия проехалась по семейным землям, чтобы продолжить все тот же учет, дававшийся ей все тяжелее и тяжелее. Наконец, вернувшись в Оренсе, она поняла, какую огромную ошибку совершила, решив бороться со страстью подобным образом. «Вся моя ярость – лишь досада и ревность, и я выместила их на Андре», – тоскливо подумала Ирия. Поэтому она с самого утра, как только приехала домой, искала возможности остаться с ним наедине, чтобы попросить прощения за бессмысленную боль, которую ему причинила. Позже, во время венчания в монастыре Собрадо в Пуэбла-де-Тривесе, она попыталась поймать его взгляд, но Андре избегал встречаться с ней глазами. Ирия не следила за церемонией: какая ирония – сидеть в первом ряду церкви и думать только о том, что для них с Андре этот обряд под запретом, а в это же время Матильда говорит «да» человеку, которого не сможет полюбить никогда. Неудивительно, что им с Кристиной пришлось утешать ее последние несколько дней: для племянницы брак означал крушение надежд и приводил ее в отчаяние не только по той причине, что она выходит за нелюбимого человека, незнакомца почти вдвое старше ее, и больше не увидится с учителем музыки, которого почитает любовью всей своей жизни, но еще и потому, что вечером, после ужина, она уедет из Галисии в Мадрид и окажется оторвана от всей своей семьи.

Ирия прохаживалась среди гостей, делая вид, что ей интересно их общество. Она искала точеную фигуру Андре и ошибочно находила его в чужих лицах, чужих речах, чужих улыбках. Его нигде не было. Ирия кружила сейчас по залу, как до банкета кружила по саду среди веселых стаек приглашенных. Всего единожды за вечер она обнаружила его выпивающим в кругу друзей детства. Он отступал, как только она подходила, и ни разу к ней не обратился, даже когда они участвовали в одном разговоре. После банкета гости отправились танцевать на свежем воздухе, в огромном шатре, и там она увидела его в последний раз: выполняя обязанности хозяина, он любезничал с доном Хайме Родригес-и-Пеньоном, своим новоиспеченным зятем. Затем молодожены отбыли в Мадрид, а Ирии больше не удалось выискать Андре среди приглашенных – она находила одну только тень своего желания. Она обежала весь сад, обошла шатер вдоль и поперек, здороваясь то с теми, то с другими, учтиво соглашалась потанцевать с любым, кто просил об этом, но с каждым часом ее все сильнее охватывала одержимость: она должна знать, где он.

Иногда она представляла его в объятиях Магдалены (девушка появилась на свадьбе под руку со старшим сыном Мауррасов, состоятельной семьи из Луго, с которыми Доситеу был знаком еще со времен войны с французами). Когда эти картины осаждали воображение Ирии, ее жгло немое чувство, от которого перехватывало дыхание. В такие моменты она вынуждена была уединиться и выпить немного вина, чтобы успокоиться и убедить себя, что справляется с этой мукой, но снова попадалась в ту же ловушку и опять искала его среди гостей, терзаемая жаждой обладать им, извлечь из объятий другой женщины.

Ирия вновь слышала соленое дыхание свирепого моря, бушевавшего в самой глубине ее души и требовавшего: «Найди его и завладей им». Но все же голос разума пытался заглушить его. Наконец, выпив больше, чем планировала, она ушла с праздника и принялась бесцельно блуждать, словно все то же беспокойное, ищущее свободы море вело ее по неизведанным течениям. Ирия поднялась к его покоям, но не нашла его; прогулялась до своих, но не нашла его; спустилась к закрытым залам, но ни в одном из них его не было. Измученная томлением, она почувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди, как несущийся во весь опор конь; ей не хватало воздуха. Ирия направилась в наиболее отдаленный от шумного празднества зал и там согнулась, прижав руку к груди и пытаясь вобрать в легкие побольше воздуха, преодолевая давление корсета. «Ты умрешь от тоски», – говорил ей ее собственный голос. Она выпрямилась, взявшись за штору, и устремила взгляд в сады.

– Ирия.

Голос прозвучал с порога, который она пересекла всего пару мгновений назад.

Она обернулась и вдруг увидела Андре, едва различимого в свете масляной лампы. Ее дикое море взыграло, забило безжалостными волнами в стены ее рассудка, и те пошли трещинами. «Господи, я разрушу всю свою жизнь», – подумала она и не смогла подавить стон. Андре не торопясь поставил лампу на узкий столик у входа, закрыл дверь и запер ее на задвижку. Ирия покачала головой, но не сдвинулась с места, и Андре направился к ней, бросая на пол сюртук. Ирия не сказала ни слова, даже когда он принялся расстегивать рубашку. Лишь когда он замер напротив нее, она тихонько застонала. Уронив голову ему на грудь, она вдохнула аромат цитрусов, древесины и новой жизни. Не в силах остановиться, она вернулась мыслями к той поре, когда он был совсем еще крохой, а она кусала его ножки в перевязочках; к их прогулкам под солнцем, ска2чкам по холмам в дождливую погоду, купанию в реках Силь и Навеа; она увидела, как бродили они по пескам островов Сиес, куда их довез рыбак во время визита в Луго; она снова представила все это, вдыхая запах их общей истории, и, не сдержавшись, поцеловала его грудь, а потом и шею.

– Мне жаль, мне так жаль… – шептала она. – Прости меня, я жалею, что была так с тобой жестока…

Он прервал ее поцелуем.

Плотина, за которой она прятала свою дикую, необузданную страсть, рухнула, и Ирия стиснула Андре в объятиях так, будто в целом мире не оставалось ничего, кроме этого мига. Ее накрыло волной, и она разомкнула губы, жадно поглощая всю свою любовь к нему. Она скинула туфли, он – ботинки, в едином порыве, словно деля на двоих одну душу. Она повернулась спиной, подставляя шею под жадные поцелуи, пока он расстегивал на ней сиреневое платье. Руки Андре спустились к ее талии и накрыли ее, будто пытаясь сдержать неостановимый поток, прорвавший плотину. Ирия откинула голову ему на плечо, пока он спешно распускал ее корсет. Она повернулась к нему, чтобы провести ладонью по шее, запустить пальцы в волосы, и он рухнул перед нею. Огладил ее изгибы, долины и облачные вершины, от груди до самого лона. Ирия ахнула, прижимая его лицо к своему животу, тяжело дыша и разрываясь от желания, заставлявшего душу биться в судорогах и затоплявшего рассудок ревущим пламенем. Нуждаясь в нем, она подняла его голову и налетела на него, как волна на берег, стремясь завладеть им.

Она целовала его так, как хищник пожирает жертву, и, чувствуя, как их тела сливаются в одно целое, как он содрогается промеж ее бедер, как подхватывает их обоих и закручивает в танце буря, как скрипит под ними, нагими, паркет, как поглощает их пламя страсти, она осознавала, что эта жажда – лишь крошечный осколок бесконечной любви к нему, что их с Андре ждет жестокая участь и что голос разума не пробудится этой ночью.

– О, Андре! Мы погубим свой мир в огне, – прошептала она, и две слезы скатились по ее щекам.

Андре же отпустил поводья, понимая, что дикого зверя не приручить, и, охваченный желанием, прижал ее к себе, овладевая ею. Поддаваясь животному началу, которое велит нестись вперед, он распалялся все больше, прикованный к ее взгляду. «Боже мой, эти глаза пронзают и тело, и душу», – думал он. Зелень Галисии теперь занялась огнем; изумрудное пламя переливалось, дрожало, опаляло его от груди до самого естества, нашептывало, что этот миг будет длиться вечно.

Так, друг на друге, они сливались в любовном танце, снедаемые одним жаром, подобно урагану, несущемуся над землей, или лавине, двигающей горы. Они выбивались из сил, поглощая эту вспышку, обжигая прикосновением каждый уголок, каждое тайное местечко на карте их тел. Симфония музыки и танцев, фейерверков и рукоплесканий, гостей и родных растворялась вдали, а они оставались в своем мире вдвоем, сплетаясь в единое целое, пока не достигли экстаза, обратившись в одно лишь дыхание. Когда же оно утихло, снова проступили вокруг имение и его празднество, окружив их стенами постылой действительности. Они не разжимали объятий и лишь шептали, боясь нарушить волшебство момента.

– Мой король… что мы наделали? – спросила она и поцеловала его. – Что я с тобой сотворила?

Он ответил, целуя ее.

– Мы предались любви и, надеюсь, что не в последний раз.

Она опустила голову ему на грудь. Услышав стук его сердца, теперь уже спокойный, она пожелала, чтобы оно никогда не переставало биться, иначе ее сердце тоже замрет навеки.

– Не оставляй меня больше, прошу тебя, – неожиданно беспомощно взмолился он, страшась, что голос рассудка Ирии вновь разверзнет между ними пропасть.

Ирия приподняла голову и взглянула на него ясными зелеными глазами.

– Мой король, любовь моя… я могу отдалиться от тебя, но никогда тебя не оставлю, – ответила она. – Но эта тайна нас погубит и, что хуже, расколет семью надвое, если мы наделаем глупостей, понимаешь?

Мгновение спустя Андре кивнул и откинулся назад, устроив голову на согнутой руке.

– Пятая говорила, что сегодня вечером вы уедете, чтобы продолжить осмотр земель, – сказал он. – Это… так скоро.

– Я так планировала и… думаю, так будет лучше. Пока что.

– Я хочу, чтобы ты осталась, хочу приходить к тебе каждую ночь, хочу…

– Ш-ш-ш… – Она прервала его поцелуем. – Я не бегу от тебя. Дело не в этом. Во время нашей разлуки я поняла, что не вынесу видеть тебя издалека и в объятиях другой. Случившееся между нами сегодня опасно и вместе с тем неизбежно. Подумай о последствиях: что будет, если нас обнаружат вот так – нагими на полу?

Андре досадливо поморщился, и Ирия обхватила его лицо ладонями и снова поцеловала.

– Речь идет не о расставании; нам надо подумать, как все устроить, – объяснила она, и раскрасневшийся Андре кивнул. – Ты не понимаешь: я люблю тебя слишком сильно, чтобы оставить, и слишком сильно, чтобы обречь на такую жизнь. Если между нами что-то будет, никто не должен узнать об этом.

– Возвращайся скорее, или я сойду с ума.

– Я постараюсь. Отец знает, что я не закончила учет, и я уже сказала ему, что уеду этим вечером, чтобы не затягивать, – сказала она, целуя его снова. – Нельзя изменять нашим привычкам. Сейчас ты должен вернуться к гостям, праздник в самом разгаре и тебя должны видеть там. Я последую за тобой позже.

Они поднялись, она подобрала платье, он влез в брюки. Андре подхватил свою одежду и направился к двери, надевая рубашку и засовывая ноги в ботинки. Коснувшись щеколды, он обернулся и взглянул на нее сияющими, горящими глазами.

– Ирия, я никогда не откажусь от тебя.

Он вышел, и Ирия растворилась в тенях, отбрасываемых тусклым светом масляной лампы. Она неторопливо надела корсет и платье. Затем, когда оставалось только поправить волосы, она направилась к дверям, забрала лампу и вышла. Вдруг она заметила чей-то силуэт и испугалась. В другом конце длинного, узкого коридора, на маленькой овальной площадке, ведущей в дальние комнаты, стоял человек, едва различимый в лунном свете, пробивавшемся сквозь оконные стекла и щель между шторами. Она подняла лампу повыше и медленно двинулась дальше, пока силуэт не начал обретать очертания и она не разглядела лицо Амиля, будто высеченное из мрамора. Он стоял, прислонившись к одной из деревянных колонн в основании галереи. Внутри съежился комок беспощадного ужаса, и Ирии пришлось натянуть на лицо маску, чтобы скрыть свое смятение. Она взмолилась, чтобы Амиль не видел, как Андре выходил из комнаты полуодетым, и приблизилась к нему, притворяясь изо всех сил. Наконец Амиль окинул ее взглядом, который Ирия не сумела прочитать – возможно, ей помешал страх; то была смесь торжества и уязвленной гордости. Амиль хранил молчание, более неприступное, чем крепость под осадой, Ирия – тоже. Они только кивнули друг другу. Ни один не вымолвил ни слова. Она пошла дальше, а он остался стоять в затерянном уголке дома, будто искал в нем спасения от своего одиночества. Ирия не волновалась. Как бы там ни было, даже если Амилю про них известно, пусть он хоть во всеуслышанье провозгласит, что Ирия с Андре провели ночь вместе, доказательств у него нет, и Доситеу никогда ему не поверит. Так сказала она себе. Когда она вернулась на праздник, где запоздало пересеклась с Кристиной, с Амаро и с отцом, ей стало спокойнее; и все же Ирия чувствовала себя обманщицей, чувствовала, что ее горячая и искренняя любовь к Андре тяжким бременем опустилась на их семью.