Этим утром он встал очень рано, чтобы за день добраться до дома в Оренсе. Покидая дом на рассвете, он вернулся мыслями к последним дням в обществе Магдалены, очаровательной девушки, разделявшей его юношеские пристрастия к чтению и музыке. Впрочем, их отношения можно было сравнить с горной речкой, струившейся по поверхности скалы, но не увлажняющей почву. Жаркие дни, прогулки под тенью широкополой шляпы и зонтика от солнца, трапезы, танцы, чтение при свечах, приятные моменты, проведенные с сеньоритой Ортегой, – все было лишь миражом. В душе Андре бесновалась буря, ревущая, потрясающая нервной дрожью все его естество, заверяющая его, что без Ирии жизни нет. В этом заключался теперь истинный смысл его существования: невзирая на разницу в возрасте, на родство, на семью, которая осудит их за такой грех, на то, что их чувства порицаются церковью и обществом, Андре понимал, что без Ирии его ждет смерть, медленная и мучительная. Поэтому он написал матери, чтобы выяснить, где именно сейчас находится Ирия, и решил отправиться к ней в Оренсе. Теперь он осознал, что никакой преграде не остудить и не сдержать его страсть, даже свадьба с бедняжкой Магдаленой не поможет. Она лишь подольет масла в неугасимый огонь, и Андре в любом случае будет сеньорите Ортеге плохим мужем, обречет ее на горькую участь – жить с человеком, который никогда ее не полюбит. Поэтому он не захотел подавать ей ложных надежд и прошлым вечером, прощаясь с ней под сенью огромного каштана, взял ее руки в свои и признался:

– Магдалена, ты мне небезразлична и можешь стать родным человеком, ведь ты очень мила мне, но ты должна знать, что я никогда тебя не полюблю, потому что сердце мое принадлежит другой.

Она кивнула, словно это не имело для нее никакого значения и не противоречило ее планам или же словно уже догадалась обо всем.

– Это неважно, – ответила она. – Мне хватит и того, что я тебе небезразлична. – Андре не мог поверить своим ушам. – Я с детства влюблена в тебя.

Андре очень нежно поцеловал ее в щеку.

– Ах, Магдалена! Этого не хватит мне, пойми, – ответил он и оставил ее, поняв, в чем заключается единственный для него выход.

И вот он переступал порог дома в Оренсе, оставляя снаружи дневную жару, и вдохнул аромат истории и древесины. Душа его была в смятении: здесь ли Ирия? Он должен поговорить с нею, убедить, что попытками отречься от их привязанности, от их страсти они лишь сильнее разжигают пламя. И все же он боялся встречи; боялся, что в ее глазах будет зиять растущая между ними пропасть, что у него все равно перехватит дыхание, когда он ее увидит, услышит ее смех, почувствует ласковые пальцы в волосах и ощутит благодать, нисходившую на него в ее присутствии.

Он прошел в зал и вспомнил, как отмечал здесь свое шестнадцатилетние. Тогда все выглядели такими счастливыми, теперь же зал и соседние комнаты казались заброшенными, и от воспоминаний у него защемило сердце. Андре подал голос, но вышла только Лала, пожилая, слегка сгорбленная женщина с длинным лицом, немного походившая на призрака. Это была жена сторожа Эмилио; зайдя в парадную, она позвонила в колокольчик, и два лакея тут же бросились выгружать вещи из пролетки.

– Добрый день, Лала. Тетя дома?

– В конюшне, готовится ехать к сеньорите Баси, – ответила та.

Андре удивленно наморщил лоб.

– К Баси?.. Я не понимаю.

– Такой кошмар, сеньорито, такой кошмар. – Лала была женщиной бесхитростной, но большой любительницей посплетничать и разыгрывать из услышанного трагедию. Андре ощутил укол в сердце: должно быть, произошел несчастный случай. – Сестрица ваша, старшенькая, готовится к свадьбе с доном Себастьяном в Понферраде, – продолжила Лала. – А ведь ваш отец не давал своего согласия, и дед тоже. Кошмар. Она опозорит семью.

– Господи! Впервые про это слышу.

В глубине души Андре даже не удивился. Баси не из тех, кто откажется от своих желаний, хотя эта выходка обернется для нее весьма крупным скандалом.

– Дон Доситеу сказал, что ноги сеньориты Баси больше в Ас-Айрасе не будет, – добавила Лала, – даже на свадьбе младшенькой через неделю.

– Спасибо, Лала, остальное мне расскажет тетя. – Андре поднял руку, давая Лале понять, что он разобрался в положении дел. Ему не нравилось узнавать о происходящем из уст прислуги. – Я схожу к ней, пока поднимают мои вещи.

Он догадывался, что мать не писала ему об этом, чтобы дать возможность провести больше времени с Магдаленой. Андре обернулся и увидел Пятую, безмолвной тенью возникшую у него за спиной. Не ожидавший ее появления Андре аж подпрыгнул от удивления. К ней подошел Беробрео, черный кан де паллейро, и принялся лизать ее руку.

– Пятая, Боже! А где тетя, в деннике?

Пятая поковыряла в зубах зубочисткой, затянула завязки шляпы-монтеры и ухмыльнулась озорно и зловеще, словно бы догадывалась, какие отношения сложились у него с тетей. Выждав несколько мгновений, управляющая кивнула, глядя в самую его душу своими черными глазами. Андре обошел ее и вышел на улицу, а Пятая свистнула, чтобы пес перестал следовать за ним по пятам.

Андре покинул парадную и направился к конюшням, располагавшимся с другой стороны главного здания. В груди все тревожно сжалось при мысли о встрече с Ирией. Он не видел ее с того званого вечера. В этот раз он решил действовать вопреки страху услышать от нее, что между ними жестокая бесконечная пропасть. Андре открыл дверь конюшни и двинулся вперед, медленно и тихо, намереваясь застать ее врасплох. Он слышал, как в глубине кто-то подтягивает на лошади кожаную подпругу и подвешивает стремена, как стучат по деревянному полу подковы. Лошадиное фырканье заглушало его шаги; заглянув в денник, он увидел ее со спины, водопад ее медовых волос – она поправляла седло. Угадав его присутствие, она обернулась, и Андре замер на пороге стойла. Их взгляды встретились; связанные общим прошлым и новообретенной мукой от развернутой между ними пропасти, они снова поняли друг друга без слов. Андре шагнул к ней, но она отвернулась и принялась привязывать седельные сумки, заставляя его застыть на месте. И снова мороз; снова мрак пещеры, погружавший все, что их связывало, в первобытную тьму. Он не мог с этим смириться. Не мог принять, что их отношения обречены.

– Как дела у семьи Ортега? – поинтересовалась она, не глядя на него.

Вопрос поразил его метко выпущенной и неизбежной стрелой.

– Я лишь стараюсь играть свою роль, Ирия, – ответил он. – Об этом ты меня и просила.

Она бросила на него косой взгляд и кивнула.

– Хм. Я не забыла о своих словах. – И снова холод, но на этот раз злее.

– Но я не смог пойти до конца с нею. Я сказал Магдалене, что мое сердце всегда будет принадлежать другой, но, несмотря на это, она меня не отвергла. – Ирия не смотрела на него и продолжала поправлять сбрую, будто Андре и не существовало вовсе. – Да что с тобой такое?

– Ничего, Андре, – еще более сердито ответила она. – Лучше бы ты не приезжал.

Ее слова раскололи его душу надвое, и Андре пришлось прикусить язык, чтобы усмирить свой пыл.

– Никогда я не ожидал услышать такое от тебя.

– А надо было, – ответила она. – Надо тебе жениться и уехать подальше от меня, Андре. Только так…

– Прекрати, – сказал он и прижал пальцы к ее губам.

Ирия дернулась поцеловать их, почти безотчетно, но вдруг встретилась с ним дикими зелеными глазами, полными жизни и лютой ярости. Он ответил ей взглядом неукротимого моря, приблизился и бережно взял за руку. Она отняла ее.

– Что ты творишь?

– Люблю тебя, – ответил он, – как не любил и никогда не полюбит ни один мужчина, я поклоняюсь тебе. Я решил, что хочу быть с тобой, и будь что будет.

– Ты сошел с ума, Андре, – она снова смотрела на него, как на пустое место. – Ступай к Магдалене.

– Я отказал ей.

– Тогда не ступай, – съехидничала она, упаковывая бурдюк, охотничий нож и еще какие-то вещи.

Андре удержал ее, чтобы она наконец на него посмотрела. Ирия, ошеломленная собственным бессилием, отражавшимся уже на ее лице, снова отпрянула.

– Оставь это, Андре, – бросила она, разделяя их непреодолимыми морскими глубинами.

Андре не отступил. Он опять взял ее за руку, понимая, что каждая жалящая фраза Ирии не только ранила его, но и ей рвала душу в клочья. Ирия выдернула руку и с вызовом шагнула вперед.

– Как ты не понимаешь: если так любишь меня – уходи! – воскликнула она с огнем во взгляде. – Вернись к Магдалене Ортеге.

И, несмотря на все ее усилия, глаза Ирии наполнились горькими, отчаянными слезами, и в них читалось противоположное ее словам.

– Нет, – безмятежно ответил он.

– Чертов эгоист, – припечатала она.

– Я не могу перестать тебя любить, Ирия.

– Перестань говорить это! Я тебя не люблю!

– Ты знаешь, что это ложь. Знаешь, что не злилась бы так, будь это правдой.

Она сжала губы в нитку и, не теряя огня во взгляде, вскочила в седло. Он схватил лошадь за уздцы, чтобы задержать ее.

– Не уезжай, Ирия. Не на такой ноте, – взмолился он. – Я приехал сюда ради тебя.

– Ты приехал лишь для того, чтобы задрать мне юбку, Андре, – отрезала она. – Разве не так?

Услышав такое, Андре широко распахнул глаза. Огорченный до глубины души, он даже не нашел в себе сил ответить. Ирия больше ничего не добавила, и живущие в ней пламя и яростная сила природы вновь росой проступили на ее глазах. Она выхватила у Андре поводья, объехала его и во весь опор поскакала в направлении Понферрады.

* * *

Корделия пристально изучала девушку, которая вскоре станет частью семьи Ордасов, и ей пришлось признать, что она ей по душе. Было очевидно, что ее увлечение Себастьяном – это скорее каприз, нежели любовь. Однако ей был присущ тот вид самолюбия, который делал человека решительным, готовым идти по головам, чтобы добиться желаемого. И в этом смысле она хорошо подходила ее сыну: Себастьян был вял и плыл по течению, она – нет. Баси умна, честолюбива и ни за что на свете не позволит отобрать у нее то, что ей причитается. Сидя рядом с Корделией, Исидро читал умеренно либеральную газету «Эль Эспаньоль» и временами поглядывал на девушку. Та кокетливо вертелась по просьбе портнихи, втыкавшей то там, то сям английские булавки, чтобы подогнать свадебное платье.

– Она нравится тебе, – шепнула Корделия Исидро.

Тот слегка улыбнулся, прикрываясь газетой.

– Она сумеет позаботиться о нашем сыне, – ответил он. – От нее нельзя ждать ни послушания, ни прилежания, но тратить деньги направо и налево она не станет и Себастьяна в обиду не даст.

Корделия кивнула. Острый ум и характер девушки проявляли себя, когда она исподволь подсказывала Себастьяну, что делать; когда покладисто обращалась к Корделии, как ко второй матери; когда пыталась растопить сердце Исидро легким трепетом ресниц, чтобы тот разделил энтузиазм Себастьяна по поводу грядущей свадьбы. Она была небескорыстна и притворно учтива, но смелости ей не занимать. Она пошла на немалый – возможно, что и чрезмерный – риск, чтобы выйти замуж за их сына. Ведь если они отвергнут ее сейчас, до свадьбы с Себастьяном, ее жизнь будет погублена. За это Корделия ее уважала. Чтобы пойти на такой шаг, девушка должна быть сильна характером, своевольна, честолюбива и слегка наивна.

– Несомненно, так все и будет, любовь моя, – согласилась она.

Но нельзя было забывать, что в какой-то момент эта сила может обернуться против Себастьяна. Ведь совместная жизнь полна взлетов и падений и непредсказуема, как погода за окном. Она может полюбить другого, обмануть Себастьяна, сбежать или пожелать чего-то, что пойдет мужу во вред. Достаточно посмотреть на то, как будущая сноха держала себя с Корделией и Исидро: ее взгляд ни разу не дрогнул, она не выказывала – даже не ведала – сомнений. Девушка знала, какую власть имеет над Себастьяном; она высоко держала голову и смотрела сверху вниз с поистине аристократической статью, которой лишены были остальные члены ее семьи.

– Мы обеспечим ей приданое, Исидро, – добавила Корделия, – и будем щедры, но не слишком. Нужно четко дать понять, что если однажды она его бросит, обманет или предаст, то окажется на улице вдали от собственных детей.

– Она выходит замуж без отцовского согласия и понимает, что, хоть брак и свершится, ее статус почти не изменится.

Исидро легонько покачал головой, и оба они, как пара хищников, вновь вернулись к наблюдениям за девушкой с другого конца комнаты. Затем Корделия подошла к мужу, ласково пробежалась пальцами по его загривку, расцеловала в обе щеки. Она опалила его ухо парочкой непристойностей, и он коварно усмехнулся. Тогда Корделия устроилась в соседнем кресле, вынуждая Исидро отложить газету, и пристально посмотрела на него.

– Ты подумал, как мы поступим с доном Доситеу, если окажется, что ему плевать, что внучка может оказаться в тюрьме из-за него?

Исидро кивнул с таким видом, будто здесь и думать-то было нечего.

– Я сделаю все, что потребуется, – ответил он, целуя ее в паузах между словами, – чтобы защитить нас. Но я не хочу, чтобы ты об этом знала.

Корделия понимала, что за этими словами прячется чудовище, кровавое и жестокое. Если ее супруга вынудят, он пойдет на крайние меры. Лучше бы скотоводу забыть про историю с обвалом. Конечно, печально, что погибло три человека, но виной тому – злосчастные нескончаемые галисийские дожди. К тому же Корделия полагала, что дон Доситеу не пересечет границы дозволенного в том, что касалось семьи; что он не преодолеет красную черту и не отправит собственную внучку в тюрьму за то, что она владеет акциями шахты. Поэтому, подытожила для себя Корделия, дон Доситеу будет вынужден смириться, и все обойдется.

– Я приму любое твое решение, любимый.

Корделия встала, погладила мужа по щеке и направилась в сторону Басилисы. Та выступала белым лебедем, ее щеки горели, а глаза сверкали. Почувствовав приближение Корделии, она обернулась и улыбнулась ей.

– Вам нравится? – спросила она.

– Дорогая, ты чудесно выглядишь. Ты затмишь всех невест Понферрады.

Баси улыбнулась, слегка опечаленная. Воспоминания о родных осаждали ее чаще, чем ей бы того хотелось. Она знала, что вскоре все Кастронавеа будут праздновать свадьбу ее сестры Матильды, на которую Баси по приказанию деда не была приглашена, а когда она будет справлять свою, никто из ее близких не придет, даже будучи приглашенным. Хотя она добилась всего, чего хотела, а Ордасы приняли ее с распростертыми объятиями несмотря на отсутствие приданого, Баси не могла перестать думать о том, что потеряла матушку, отца, братьев и деда. Освоиться с этим было нелегко, и временами ее охватывала паника: она вверила себя чужим людям, и теперь от них зависела ее жизнь. «После свадьбы все будет иначе, – подумала она. – У меня будет своя собственная семья». По просьбе портнихи Баси развернулась, и в этот момент вошедший лакей сообщил, что во дворе кто-то справляется о ней.

– Кажется, кто-то из вашей родни желает поговорить с вами, – сказал дон Исидро. – Это молодая женщина.

Баси догадывалась, о ком речь. Дождавшись, пока дон Исидро выйдет из зала, она разделась при помощи камеристки и облачилась в новое платье, подаренное ей суженым.

Она собиралась спуститься по лестнице во внутренний двор, когда увидела, как внизу Себастьян обнимает только что прибывшего незнакомца. Это был высокий молодой человек, одетый с иголочки: гранатовый сюртук поверх белого жилета и накрахмаленной рубашки. Глаза глубокого синего цвета и дерзкая улыбка на волевом лице совершенно пленили Баси. Пару мгновений спустя незнакомец выпутался из объятий ее жениха. Должно быть, они давно не виделись. Она еще немного украдкой понаблюдала за безмятежными и изящными движениями юноши, от которого не могла отвести взгляд: аккуратная остроконечная бородка, кожаные перчатки, трость с набалдашником из белого золота, цилиндр, идеально сидящий приталенный костюм, соответствовавший скорее английской, нежели испанской моде. Весь он казался благородным и возвышенным и будто парил над землей.

Баси украдкой скользнула на лестницу, стараясь оставаться незамеченной.

– Ты останешься хотя бы до завтра? – спросил Себастьян.

– Боюсь, это невозможно, мой дорогой друг, – ответил незнакомец и перекинул трость из руки в руку. – Я ведь писал тебе, что буду лишь проездом и зайду всего на часок, чтобы поздороваться. Я должен как можно скорее добраться до Мадрида, меня ждет дедушка.

Себастьян положил руку ему на плечо и препроводил в бильярдную.

– Разгульная жизнь в Лондоне подошла к концу, как я понимаю.

– Похоже на то, – ответил незнакомец. – Не знаю, смогу ли побывать на твоей свадьбе. Дедушка…

Голос юноши стих за дверью бильярдной, и Баси спустилась во двор. Ей было любопытно узнать друзей своего жениха и хотелось подойти и поздороваться, но она решила, что для такого случая выглядит недостаточно идеально. К тому же ее ждала тетя. Баси решительно пересекла двор и направилась к парадному входу, где и стояла Ирия. Она посмотрела на Баси с некоторой жалостью, что той совсем не понравилось.

– Здравствуй, тетя Ирия, – сказала она.

– Здравствуй, – ответила Ирия, глядя на нее огромными зелеными глазами. – У тебя все хорошо?

– Более чем. Ордасы ко мне невероятно добры.

– Спроси себя: откуда эта доброта? Никто не бросает деньги на ветер и уж тем более не отдает задаром наследника своего громадного состояния.

Сразу к делу – как это похоже на Ирию. Баси поморщилась, давая понять, что разговор ей наскучил, и скрестила руки на груди.

– Зачем ты приехала, тетушка? Рассказать мне, как плохо я себя веду?

Ирия покачала головой.

– Только хотела сообщить, что твоя сестра выходит замуж на той неделе, и отец с дедом разрешают тебе присутствовать, если ты пожелаешь.

– А что взамен?..

– Ничего, Баси.

– Представляю, чего тебе стоило убедить деда и моего отца, чтобы они допустили это, – ответила Баси, тряхнув головой.

Ирия пожала плечами, будто это было совсем не важно. Она склонила голову и прерывисто вздохнула, чтобы наконец назвать вещи своими именами.

– Ты должна оставить это сумасбродство, – добавила она. – Твой отец никогда не даст своего благословения.

А вот и прошение, мольба: хватит быть плохой дочерью, белой вороной, заблудшей овечкой, которую нужно держать на коротком поводке. Баси только кивнула.

– Что-то еще? – Ирия покачала головой. – Тогда передай отцу с дедом, что, несмотря на все их настояния, я решила выйти за дона Себастьяна, что здесь ко мне хорошо относятся и что ничто меня не остановит.

Вдруг Ирия подскочила к ней и схватила за руки, по-прежнему скрещенные на груди. Баси шагнула назад.

– Думаешь, я ничего не понимаю, Баси? Я вижу тебя насквозь. Я знаю, что этот мальчик для тебя – каприз ради титула, столичной жизни, денег. Но это все ненадолго. Этот брак обойдется тебе гораздо дороже…

Баси сбросила ее руки со своих и прямо встретила ее взгляд.

– Кто ты такая, чтобы говорить мне подобное? – с нарастающей яростью поинтересовалась Баси. – Ты сама никогда не выйдешь замуж и будешь жить лишь заботой о старом отце. Это не для меня, а то, что предлагают дед с отцом, мне подходит еще меньше. Я не хочу такой жизни и не буду за нее благодарна, и твоя жалость, Ирия, мне не нужна.

– Хорошо, – ответила Ирия. – Я пришла не для того, чтобы спорить с тобой. Но не забывай, что может настать день, когда ты поймешь, что у этого решения, как и у всех прочих, есть последствия, и ты даже не представляешь себе, какую цену придется заплатить.

– Это угроза? Потому что дедушка…

Ирия подошла к ней с огнем во взгляде и снова взяла за руки, прерывая ее.

– Нет, детка, это не угроза, – ответила Ирия. – Это факт. Чтобы добиться желаемого, тебе придется пожертвовать чем-то очень важным.

Тетя не стала дожидаться ответа. Она развернулась и исчезла за дверью, оставив после себя густую, пророческую тишину. Баси, предпочитавшая оставлять за собой последнее слово, готова была выскочить за ней и прокричать, что плевать она хотела на эти предсказания, но сдержалась. Она развернулась и направилась вверх по лестнице в гостевую спальню. Потихоньку она успокоилась и задышала ровнее. «Единственным последствием замужества за титулованным богачом с высоким положением в обществе может стать только мое счастье», – сказала она себе.

С самого детства Баси чувствовала необходимость проложить собственный путь, и она не дрогнет, не теперь, когда до желаемого оставалось рукой подать. Ей не было важно, почему Ордасы согласились на этот брак. Быть может, потому что в глубине души дон Исидро знал, что сын его слабоволен и легко падет добычей безжалостных и беспринципных хищников; быть может, он понял, что она никогда и никому не позволит подчинить Себастьяна своей воле и будет защищать его не на жизнь, а на смерть.

Она зашла в свои покои и села у зеркала, чтобы освежиться розовой водой перед прогулкой с женихом. Из зеркала на нее смотрела юная и сильная девушка; после пары щипков у нее зарумянились щеки, и она выше подняла голову. Поборов страх, который пробудила в ней тетя Ирия своими словами о жертвах и цене, которую придется заплатить, она сказала себе, что после свадьбы никто уже не сможет указывать ей, что делать. «Кто-то считает замужество рабством, пожизненным подчинением воле супруга, – подумала она, мысленно обращаясь к Ирии. – Ну так надо лучше выбирать мужа, дорогуша».