– Я хочу жениться на ней, отец, – дрогнувшим голосом сказал Себастьян, силясь выдержать его взгляд. – Молю тебя обдумать все еще раз.

Исидро, восседая на своем троне в кабинете с гаванской сигарой во рту, смерил его нечитаемым взглядом. Он уже один раз отказал сыну, но тот вернулся и повторил просьбу. Когда речь шла о Себастьяне, вторая попытка говорила о многом. Возможно, его влюбленность в дочку дона Амаро была не простой прихотью, и отказ Исидро окончательно лишит его власти над сыном. К тому же, хоть Себастьяну об этом и не было известно, положение дел после их первого разговора изменилось. Когда Амиль де Кастронавеа сбежал из родового имения и принялся тратить деньги направо и налево, дон Орасио Сальватерра, который, естественно, все это время следил за Амилем, послал своих людей выяснить, что происходит. Как же он полезен, и как повезло Исидро иметь в услужении такого человека. «Дед не позволит замять историю с обвалом», – сказал дон Амиль людям дона Орасио. Балбес-внучок не справился со своей задачей, и галисиец почуял ложь, застывшую у него на устах. Исидро не жалел о том, что попытался решить дело миром: его единственным желанием было закрыть этот вопрос и перейти к другим делам. Теперь, когда скотовод роет носом землю у Наседейро, Исидро нашел новое решение: породниться с ним.

– Раз уж это для тебя так важно, я поговорю с твоей матерью, Себастьян, – наконец ответил он.

Его мальчик от неожиданности изменился в лице и весь затрепетал.

– Спасибо… отец.

Исидро снова закурил. Это, конечно, не самая выгодная партия для Себастьяна, но, пожалуй, так будет лучше для семьи: женив его на Басилисе, они не потеряют огромные доходы от добычи серебра. В конечном итоге с этим состоянием не сравнится никакое приданое и ни один титул возможной невесты Себастьяна. Действительно, если с Кастронавеа все наладится, он сможет извлечь больше прибыли и из свинца, который добывал вместе с серебром и от которого до сих пор приходилось просто избавляться. Даже если Исидро даст свое согласие на свадьбу молодых, было очевидно, что дон Доситеу этого не сделает никогда. Старик был тверже гранита и, как и Исидро, думал лишь о том, как бы увековечить семейное наследие. Поэтому галисиец никогда не допустит того, чтобы Кастронавеа породнились с Ордасами: это значило бы спутаться с врагами. Он сочтет за личное оскорбление, если Исидро примет Басилису под свое крыло, когда дон Доситеу, ее дед, отказал ей в покровительстве. Но именно это может сыграть им на руку.

– Отец… можно спросить, почему ты передумал?

– Из-за тебя, конечно, – бесстыдно солгал Исидро. – Я вижу, что ты готов отринуть все ради этой девушки.

– Можешь быть в этом уверен, отец, – согласился Себастьян, смущенно, но уверенно.

Эта решимость по-прежнему немного удивляла Исидро. Его чутье не подводило, когда речь шла о возможности бунта против него. «По всей видимости, в глубине души он все-таки Ордас», – обнадеженно подумал он.

– Я ничего не обещаю, – сказал он, – кроме того, что я подумаю.

На самом деле, он уже все обдумал. Если он даст согласие на брак, от девушки они получат только ее имя, она явится без приданого, изгнанная из родной семьи. Для Исидро это не имело большого значения: он хотел только сберечь свое серебро и не оказаться за решеткой за преступления против короны. А разве можно преподнести на свадьбу лучший подарок, нежели сделать сноху младшим партнером в делах? Если галисиец не отступится – посадит в тюрьму собственную внучку и опорочит имя Кастронавеа. К тому же отношения Исидро с сыном испортились после его безумной выходки с актерством и того, что за нею последовало. А дав согласие, он вновь покажет Себастьяну, что отец – его благодетель, человек хотя и строгий, но желающий ему только добра. Это показалось Исидро хорошим аргументом, и он произнес его вслух.

– Я хочу, чтобы ты знал: я желаю тебе счастья, а остальное неважно.

Исидро лгал и знал об этом. Разумеется, он хотел, чтобы сын был счастлив, но не ценой всего семейного наследия. Себастьян был его единственным наследником, единственным, кто имел значение для будущего рода. Остальные члены семьи – два младших брата Исидро – были лишь частью горького прошлого. Он уже много лет не разговаривал с ними из-за размолвки, касавшейся отцовского наследства, которое он заполучил через суд благодаря не одной взятке.

– Она-то хочет за тебя замуж? – Исидро медленно поднялся и подошел к сыну.

– Да, она хочет, – ответил вновь обнадеженный Себастьян и положил на письменный стол лист бумаги. – Она сама написала мне об этом.

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

– Что ж, она хотя бы благоразумна, – сказал Исидро, а про себя подумал: «Или не хочет жить в нищете с лишенным наследства неудачником».

– Я бы не рисковал так, не будь я уверен в ее любви ко мне, – продолжил Себастьян. – Я не знаю, что на это скажут ее отец и дон Доситеу, но она мечтает о нашей свадьбе не меньше, чем я. Возможно, у нее не будет приданого, но для меня это неважно, отец…

– Для меня тоже, сын. Милостью Божией нам не нужно ничье приданое, уж тем более скотоводов.

Себастьян запнулся, словно не мог поверить своим ушам.

– Что с тобой, сын?

– Ничего, отец, – ответил Себастьян в полной растерянности. – Я… Скажу честно: я не ждал такого ответа. Я думал, что ты снова мне откажешь.

– Себастьян, – начал Исидро, положив руку ему на плечо. – Иногда мне нужно, чтобы ты проявил смелость и решительность, я испытываю тебя, потому что хочу, чтобы ты боролся за то, что для тебя важно. Но все, что я делаю, я делаю для тебя, сынок.

Сейчас он не обманывал. У Себастьяна, как Исидро того и ждал, на глазах выступили слезы, порожденные той женской чувствительностью, что всегда была ему присуща, и сын обессиленно склонил голову.

– Отец… я… Она останется одна-одинешенька, если выйдет замуж без отцовского благословения, и…

– Послушай, если ты женишься на ней, твоя Баси возьмет фамилию Ордас и будет под защитой нашей семьи. Мы всегда защищаем своих, Себастьян. Что бы ни делал Доситеу, ты мой сын, а она станет дочерью. И точка.

Тут он тоже не солгал: для Исидро семья была священна и брак тоже. Себастьян кивнул и, поддавшись слабости, уронил голову ему на плечо и обнял так, словно снова почувствовал себя мальчишкой.

– Спасибо, отец, я и не понимал, как ты меня любишь, до этой минуты…

Стоя в объятиях сына, Исидро подумал, что тем или иным образом эта уступка может решить все его проблемы: он исправит отношения с сыном, породнится с хорошей семьей вроде Кастронавеа и защитит свое наследие от единственного соперника, способного на данный момент ему навредить. Более не сомневаясь, Исидро обнял Себастьяна в ответ и мирно сказал ему на ухо:

– Ступай и скажи матери, что мне нужно с ней поговорить. Посмотрим, что мы сможем сделать.

* * *

Ирия устроилась напротив секретера в маленькой библиотеке дома в Оренсе. Прошлой ночью она получила письма: Пятая вела регулярную переписку с домочадцами при помощи одного из своих людей, Мануэля. Ирия наивно полагала, что сумеет разведать ситуацию в семейных владениях и провести учет самостоятельно, но, едва покинув имение, поняла, что без опыта Пятой ей не обойтись, и попросила управляющую остаться с ней. С тех пор прошло уже несколько месяцев; делами в имении в это время занимались Доситеу с Амилем. Пятая оставила вчерашнюю почту на серебряном подносе, подле которого теперь, утром, сидела Ирия и открывала конверты ножом для писем в форме толедского клинка. Посланий было два: очередной ответ отца на вопросы о владениях и новости из дома, которые беспрестанно пересказывала ей Кристина. Благодаря ее письмам Ирия знала, что Амиль снова сбежал, чтобы кутить с дружками и женщинами на одну ночь; что Матильда ходит как в воду опущенная с тех пор, как ее учитель музыки уехал в Мадрид, и совсем не ждет скорой свадьбы; а Доситеу целыми днями разнюхивает, что творится в окрестностях Наседейро. Но ни одного упоминания Андре. Ирия признавала, что отсутствие вестей о нем в последние месяцы пробуждало в ней страшную тоску, поднимало бурю в сердце, а по ночам она металась, думая о нем, представляя, что он делит с ней ее пустое ложе. Боже милостивый, как она его желала! Ее била дрожь, лоно горело огнем, в голове кипели буйные фантазии. Доводя себя до исступления, до приступа безумия, она погружалась в пучину чудовищного сожаления, наводнявшего ее глаза беспощадными слезами. Она сопротивлялась, подавляла рыдания на подходе, не давала упасть ни единой горестной слезинке: ее не сломит человек, обладать которым она никогда не сможет. И все же с каждым новым письмом она надеялась получить весточку от племянника, и каждый раз, разочарованная ее отсутствием, фальшиво заверяла себя, что это к лучшему. Дочитав послание Доситеу, Ирия вскрыла письмо Кристины.

«18 августа 1846 г.

Дорогая золовка!

Пишу тебе со смятением в сердце, зная, что ты способна повлиять на старика так, как не могу я. Будь Андре здесь, я попросила бы о помощи его, но неделю назад Ортеги пригласили его к себе в Кирогу (это недалеко от Сан-Мартина), чтобы он свел более близкое знакомство с сеньоритой Магдаленой Ортегой – как мы надеемся, его будущей женой. Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей…»

Ирия почувствовала резкую боль в сердце, она не могла читать дальше. Да, она говорила, что женитьба Андре – самый верный способ распрощаться с греховной и непомерной страстью, вспыхнувшей между ними. Однако тогда она была далека от того, чтобы представить, что ее слова станут явью – по крайней мере, не так скоро, – она полагала, что успеет к тому моменту свыкнуться с мыслью о том, что никогда не сможет быть с ним. Ирия неосознанно задержала дыхание и едва смогла подняться на ноги, дрожа и не дыша, пока давление в груди не сделалось невыносимым и все подавленные рыдания не вырвались наружу в едином яростном порыве. Новый вдох разодрал ей легкие. По комнате разнесся стон, такой болезненный, словно сердце ее рвалось на части. Страшное помутнение охватило Ирию, она прижала руку к груди. «Он женится», – проносилось в ее голове. Она оперлась локтями о стол и спрятала лицо в ладонях, безутешная, будто бы ей предстояло силой обуздать собственную душу. «Ты знаешь, что это к лучшему»; «я потеряю его навсегда»; «так будет лучше для вас обоих»; «я потеряю его и никогда не оправлюсь». Плотина рухнула, слезы побежали по ее щекам, и несчастная Ирия не могла более их сдержать, сколь бы сильно она ни ненавидела проявления слабости – так случается, когда плачут мужчины. Она не знала, сколько времени лился неукротимый поток ее слез. Наконец Ирия уронила голову на столешницу секретера, глядя в пустоту.

Какое-то время она просидела так, будто силясь стереть из памяти мысль о том, что теперь Андре совершенно для нее недосягаем. Да, она говорила себе, что выдержит, если племянник женится на другой, и что эта преграда воспрепятствует любому искушению, но вышло наоборот, и одержимость запретным плодом стала лишь сильней. Ирия твердила себе, что брак Андре с Магдаленой Ортегой только к лучшему. Она убеждала себя, что должна быть сильной, должна отпустить Андре, но против собственной воли яростно ненавидела его суженую за то, что не могла быть на ее месте; ненавидела ее за то, что отняла у Ирии самое дорогое, даже понимая, что несправедлива к ней, даже зная, что девушка эта, знакомая ей с детства, была ангелом во плоти. Ирия послала племянника в объятия другой, а сама – дикарка, вырвавшаяся из клетки, любившая купаться голышом и скакать верхом в грозу и ливень – потерпела поражение. И ни Андре, ни юная Магдалена, как бы она ни завидовала положению последней, в этом не виноваты.

Наконец Ирия собралась с духом: ей придется выживать в этом невозможном мире, где Андре будет улыбаться другой и целовать другую. Она знала, что им предстоит новая встреча, неизбежная и душераздирающая, скорее всего, на свадьбе Матильды, и тогда Ирия должна будет отказаться от него со всей решимостью. Все это было одновременно пыткой и благословением: представлять его рука об руку с Магдаленой было невыносимо, но в то же время теперь разлука ложилась бальзамом на душу. План Ирии – маленькая плотина на пути у чудовищной морской волны, готовой погрести под собой весь мир, – мог сработать, если, женившись, Андре переедет из имения. Лишь отдалившись друг от друга, они избегут катастрофы.

Терзаемая беспокойно мечущимися мыслями, она пригладила волосы и попыталась взять себя в руки. Затем она вернулась к письму, понимая, что ничто уже не ранит ее сильнее, и продолжила чтение:

«…Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей, и, надеюсь, в ближайшем будущем мы действительно его заключим. Но, по правде говоря, я пишу по поводу Басилисы. Как тебе известно, она уже несколько недель ведет себя совершенно невыносимо, потому что ей велели выбрать жениха из числа претендентов на ее руку. Сегодня утром она пропала, взяв с собой небольшую сумму денег и некоторые вещи. Доситеу отказался послать кого-нибудь на поиски, махнув на нее рукой, а твой брат, как ты понимаешь, хотя и хочет отправиться за ней, не пойдет против воли вашего отца. Поэтому молю тебя вернуться как можно скорее и образумить Доситеу: я очень боюсь, как бы Басилиса с ее дьявольски строптивым норовом не натворила глупостей.

Твоя любящая сестра, Кристина».

Ирия сделала над собой усилие, чтобы не распластаться под грузом боли от вестей об Андре, и сосредоточилась на Баси, потому что дело принимало серьезный оборот. Ей хватило дури бежать из дома, однако Ирия знала Баси, и та полагалась явно не на Божью милость. Эта девчонка ни шагу не ступит, не убедившись сперва, что ее тылы прикрыты. Раз Доситеу не захотел вернуть ее, значит, он считает, что уже поздно: для Баси – потому, что она убеждена, что поступает правильно, а для него – потому, что она пересекла черту, из-за которой не было возврата.

Ирия вновь вернулась мыслями к Андре, едва не поддавшись давящему отчаянью, сглотнула и поднялась на ноги. Она вытерла слезы, привела себя в порядок и вышла из комнаты в поисках Пятой или Эмилио, местного управляющего. Это был человек сдержанный и суровый, охромевший на одну ногу после падения с мула. Идя по галерее второго этажа, она увидела Эмилио внизу, на заднем дворе: он вел лошадь в конюшню. Ирия распахнула окно и окликнула его:

– Эмилио! – громко позвала она. – Приготовьте мою лошадь к завтрашнему утру. Я должна выехать в Понферраду на рассвете. Да, и еще! Разыщите Пятую и передайте ей, чтобы оставалась здесь до моего возвращения, наша работа еще не окончена.

Ирия закрыла окно и направилась в свою комнату, чтобы собрать вещи и подготовиться к поездке. Мысли ее метались, не зная, за что уцепиться: за гнетущую новость об Андре или за мрачную – о Басилисе. Она заставила себя сосредоточиться на неотложных делах. В первую очередь нужно как можно скорее найти Баси. Больше всего она боялась, что племянница обнаружится поблизости Ордасов и дона Себастьяна. Тогда она все равно что перестанет быть частью семьи. Доситеу не простит ей такого позора, Амаро тоже. Но еще больше Ирию страшило другое: как в сложившейся ситуации поступит дон Исидро? Приняв Баси в качестве снохи, он нанесет Кастронавеа новое оскорбление, не менее тяжкое, чем гибель трех человек в окрестностях Рубьяны.

Ирия вошла в свои покои, и камеристка помогла ей расшнуровать корсет и расстегнуть лиф платья. Раздевшись, она снова облачилась в рабочую одежду. Взволнованная побегом Басилисы и в горе от предстоящей утраты любви всей своей жизни, она говорила себе, что время простых решений прошло: покинет ли она имение, отказавшись от всего, уедет ли он, женившись на другой, – впереди ее ждет только пустота.

* * *

Амиль споткнулся и забарабанил по воротам Ас-Айраса из последних сил. Капли мелкого дождя-бреки бежали у него по лицу, забирались под одежду, промокшую до самой фахи. Амиль рухнул и съежился на земле, корчась от боли в сломанных ребрах и вывихнутой челюсти. «В недобрый час покинул ты Ас-Айрас», – покаянно думал он. Несколько недель назад он оставил свои обязанности и не один день провел в седле, пока не встретился с друзьями в Оренсе и не канул на дно его окраин в поисках спиртного, женщин и забвения. Там он с приятелями шатался от одного борделя до другого, пускаясь по спирали горького бессилия, терзавшего его в последние недели. Он отплясывал с дьяволицами из преисподней, спал с развязными, вульгарно накрашенными женщинами, погружался в потасканную, порочную плоть, служившую лишь для того, чтобы тянуть из него деньги да позволить на время забыть о кошмарах, однако после он вновь неизбежно впадал в отчаяние.

Он помнил, как пьяно горланил у лошадиной поилки, как волокли его друзья, как однажды ночью на выходе из «Дорогуши», притона, где можно потерять и жизнь, и честь, никто из них не вступился за него. Едва он шагнул на улицу, как ему прилетел сильный удар в нос, хрустнувший, будто расколовшийся грецкий орех. Он попытался вскинуть руки, но добился только того, что по пальцам прошлась деревянная дубинка. Однако Амиль был крепок и смог врезать одному из нападавших по лицу непострадавшим кулаком, но затем получил мощный удар в бровь. Он рухнул навзничь, и мостовая окрасилась кровью, и заалела вода в лужах. Амиль попытался встать, но это оказалось совершенно невозможно: на голову и тело обрушился град ударов, и он остался, оглушенный, среди черной уличной грязи. Друзья бросились врассыпную, словно бы не имели к нему никакого отношения. Амиль попытался различить лица нападавших, но глаза залило кровью, мир вокруг дрогнул и пошел рябью. Одна из теней приблизилась к нему, схватила за волосы и впечатала в стену узкого проулка. Незнакомец отвесил ему тяжелую пощечину, чтобы привести в чувство, и тут Амиль краем глаза заметил татуировку скорпиона. «Люди дона Исидро», – осознал он. Вдруг на крыльце в глубине проулка зажглась спичка, осветившая высокую фигуру. На лице человека застыло зловещее выражение. Он подошел к Амилю, раскуривая трубку, присел на корточки и заглянул ему в лицо. Сквозь застилавший взгляд туман Амиль узнал дона Орасио Сальватерру.

– Что задумал твой дед? – спросил он и, спокойный, как море в штиль, приставил нож к его горлу. – Отвечай, или я перережу тебе глотку.

– Он не позволит замять историю с обвалом, – ответил перепуганный Амиль.

Дон Орасио поднялся на ноги и несколько раз с яростной силой пнул Амиля по лицу, пока тот не потерял сознание. Амиль не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Очнувшись, он, промокший до нитки, обессилевший, без гроша в кармане, взгромоздился на лошадь и направился в сторону имения. Осушив последние бутылки, остававшиеся в седельных сумках, он напился до бесчувствия прямо верхом. Продрейфовав несколько дней в дороге, Амиль, переломанный, с воспаленными веками, с каждым вдохом ощущая приближение смерти, наконец добрался до имения. По пути, в горячечном бреду, он думал только о Доситеу – сукином сыне, похоронившем все его амбиции. Корчась на земле у ворот, он снова позвал на помощь, понимая, что от этого зависит его жизнь. Когда двери открылись, над ним нависла огромная, грузная фигура дона Косме.

– Сеньорито Амиль! – воскликнул он и позвонил в колокольчик, чтобы разбудить остальных.

Амиль почувствовал, что сознание ускользает от него, и на мгновение выпал из действительности. Ему показалось, что прошел только миг, но, открыв глаза, он обнаружил себя в парадной: он лежал на полу, голова его покоилась на коленях у матери; отец смотрел на него с отчаянным сочувствием, как на ободранного и всеми брошенного щенка; стоявший в отдалении дед раздавал указания прислуге:

– Дон Косме, не пускайте сюда никого, а не то сплетни потом разнесутся по всем окрестным деревням.

Дворецкий удалился, закрыв двери в парадную и прогнав слуг со двора.

– Отец, – обратился Амаро к Доситеу. – Разве вы не видите, каково ему? У него сильный жар; если мы не позовем врача, он может не пережить эту ночь.

– Пожалуйста, Доситеу, – заговорила Кристина. – Учти, если выставишь моего сына на улицу, я пойду за ним.

– Отец, а если вы ошиблись? Ведь Амиль может ничего не знать про Наседейро, – вновь вступился за сына Амаро.

Дед молча сверлил Амиля стальным взглядом, проникавшим в самую суть, видевшим всю слабость его натуры, все непомерные амбиции, что он хранил в облупленном сосуде своей души. Доситеу медленно подошел к нему, наклонился и схватил за волосы, вновь бросая ему вызов.

– Говори, чем дон Исидро занят в шахтах, – сказал он тоном, способным заморозить воду. – Говори правду, если в тебе осталась еще хоть крупица любви к семье.

Амиль заплакал, в очередной раз поверженный несгибаемой волей деда, требовательно смотревшего на него в ожидании ответа, который сделает его предательство явным для всех. Он почувствовал, что силы покидают его и вскоре он не сможет произнести ни слова, но хватило одного взгляда на деда, чтобы понять: если сейчас не расскажет все, что ему известно про дона Исидро, то окажется на улице.

– Он добывает серебро без ведома… короны. У него два шахтерских отряда… один днем добывает уголь, второй ночью – серебро. Поэтому было… столько отходов.

Повисла тишина. Мать сокрушенно смотрела на него, отказываясь верить в происходящее – она до последнего была убеждена в невиновности сына. Отец сжимал челюсти, и в ледяном безмолвии бездонное разочарование наводняло его взгляд. Наконец, дед, теперь смотревший на внука иначе, словно бы сбылись его худшие опасения, приблизил к нему изрытое морщинами лицо и пригвоздил Амиля к месту пронизывавшим до костей взором небесно-голубых глаз.

– Вон! – рявкнул Доситеу. Он распахнул двери и громогласно позвал дона Косме, чтобы тот привел лакеев. – Пусть вероломный пес спит на улице, как он того заслуживает!

Амаро подошел к Амилю, качая головой, Кристина стиснула сына в объятиях.

– Отец, если мы его выставим…

– Нет! – отрезал дед. – Он больше не один из нас. Он обманывал нас…

– Я знаю, отец, но его слабость не…

– Погибло три человека! – проревел Доситеу, и, несмотря на шум дождя, воцарилась страшная, оглушающая тишина. – Трое наших! А твой сын пошел на сделку с этим мерзавцем! – Амаро повесил голову, а Кристина вновь судорожно обхватила ладонями лицо Амиля. В стороне уже ждал дон Косме с тремя лакеями, готовыми выполнить приказ. – Я не хочу, чтобы он спал под моей крышей! – заключил Доситеу голосом, потрясшим небеса. – Возьмите его и выбросьте за порог. – Он направился к лакеям; когда те приблизились, Кристина закричала.

– Пожалуйста, пожалуйста… – твердила она, пока слуги отнимали у нее Амиля, удерживая ее за талию.

Вдруг Кристина завизжала так, будто из ее утробы извлекали ребенка, и Амаро снова повернулся к Доситеу.

– Отец, – жалобно сказал он. – Это мой сын.

– Уйми свою жену, – ответил Доситеу с огнем во взоре. – Слуги не должны делать твою работу. Будь мужчиной. Ты не видишь, что твой сын не достоин даже твоей жалости?

Амаро уронил голову на грудь и, как давно повелось в их семье, подчинился. Кристина с широко распахнутыми от ужаса глазами крепче вцепилась в охваченного лихорадкой сына, бессильно висевшего на руках слуг во время разразившейся борьбы.

– Нет!! – рявкнула Кристина, глядя на Амаро. – Ты разрушил счастье нашего брака еще до свадьбы, и я не позволю тебе отнять у меня сына!

Амаро с силой вцепился в нее и принялся оттаскивать от Амиля, будто бы этим мог усмирить боль, звеневшую в словах супруги.

– Отпусти его, Кристина, Бога ради! – воскликнул он, разгибая ее пальцы уже с помощью лакеев. – Разве ты не видишь, он предал нас всех…

– Так же, как и ты, каждый раз, когда уезжаешь играть в мус, – обвинила его Кристина со слезами на глазах.

Услышав подобный упрек, Доситеу шагнул вперед.

– Вам придется выставить за порог и меня тоже, и я клянусь, что о вашем грязном секретике услышат все, – пригрозила она.

– Кристина! Хватит нести чушь, здесь слуги, – приказал Доситеу, стиснув челюсти. – Амаро, кончай с этим.

Оглушенный обвинениями, пораженный горем и злобой во взгляде Кристины, Амаро сжал зубы и дернул ее на себя изо всех сил, чтобы уже покончить с этим кошмаром. Пальцы Кристины не могли больше вынести надругательства и начали соскальзывать, пока муж не оторвал ее от сына окончательно. Измученная Кристина испустила истошный жалобный вопль, прозвеневший на все имение и оборвавшийся бессвязными причитаниями.

– Доситеу, – произнесла Сельса, и при звуке ее ровного голоса все застыли. Няня подошла к деду и с невыразимой нежностью обхватила его лицо ладонями. – Ты готов ранить семью сильнее, чем это сделал твой внук? Если ты выставишь его за порог и он не переживет эту ночь, ты себя никогда не простишь, но, что еще хуже, я тоже тебя никогда не прощу.

У Доситеу исказилось лицо; он поджал губы и мгновение не мог отвести глаз от ласкового взгляда Сельсы. Затем будто камень упал с его души, и он бережно отвел руки няни в сторону. Он подошел к внуку и снова с силой схватил его за волосы.

– Ты умер для меня, – сказал он; морщины углубились на его лице, принявшем такое яростное выражение, какого никто и никогда прежде не видел у него. – Несите его внутрь.

Амиль хотел было заговорить, но силы оставили его. Он едва успел пробормотать что-то неразборчивое, когда слуги подхватили его под мышки. Последним, что он увидел, прежде чем сознание затопил жар и его уволокли вглубь дома, был дед, уходящий прочь, ссутулившись, будто бы на плечи ему опустились все горы Галисии. Амиль попытался выплыть против течения, силясь попросить у него прощения, прокричать, что он сожалеет о лжи, подавляя упрек в том, что могучая воля деда лишила его иной жизни. Он увидел себя изгоем без будущего, падшим, чахнущим вдали от семьи, способным только присматривать за чужим скотом; идя на поводу у своей досады, он проклял свое невезение, свои дурные решения и день, когда он появился на свет.