Доситеу вздохнул, созерцая розовато-золотой закат из окна своего кабинета. Сумерки – час колдовства – считался совершенно особой порой в Галисии. Нигде больше нет подобного света: то свет тайн, свет сокровенного, являющегося лишь тем, кто знает, как и куда смотреть, свет, обнажающий жестокий и прекрасный лик природы. В окутанной полумраком комнате витал дух прошлого – истории Кастронавеа, призраков, дремлющих в этих стенах, обретавшихся в мраморе, в резной древесине, в позолоченных рамках, в картинах. Этот кабинет, наполненный запахом дуба, – святыня, принадлежавшая еще его отцу. Все здесь напоминает о несгибаемой целеустремленности, проявленной во времена нужды.

– Мне всегда нравился вид с этого балкона в сумеречный час, – обратился он к Амаро, который сидел с бокалом бренди в кресле у него за спиной. Тот не ответил. – Хотя сегодня, невзирая на всю эту красоту, мне нерадостно.

Амаро что-то неразборчиво пробормотал и снова погрузился в привычное молчание. «Проблемы множатся, если никак им не препятствовать, – подумал Доситеу. – Такова природа самой жизни; нет проблем у одной лишь смерти». Решение некоторым проблемам он уже нашел, например, проблемам с внучками, одна из которых влюбилась в учителя музыки без гроша за душой, а вторая вознамерилась выйти замуж за сына такого негодяя, как дон Исидро. «Только породниться с ним еще не хватало», – сказал он Амаро какое-то время назад, и тот только кивнул. Третьей проблемой, той, что в действительности беспокоила его, был Амиль с его неожиданно страстным стремлением к независимости. За этим могла скрываться измена, предательство семьи. Никому из его предков не приходилось иметь дело с вероломством ближних. Два старших и один младший брат Доситеу, погибшие во время войны за независимость, перевернулись бы в гробу, узнай они, что один из потомков спутался с чужаками и строит козни против семьи. Именно они, отдавшие жизнь за Испанию, за свободу, за честь рода Кастронавеа, – именно они, не видавшие процветания, которого он добился, всю жизнь трудясь в поте лица, – нашептывали ему, что нельзя спускать с рук предательство. Двое старших, напоровшихся в тот кровавый май в Мадриде на французские штыки, вскричали бы в гневе и не смогли бы сдержать порыв высечь Амиля розгами. Младшенький, испустивший дух в Байлене, протащил бы его по земле за лошадью. Доситеу, переживший все – войну, кровь, бытность разбойником под началом Эмпесинадо, – не последует ни одному из этих путей, если внук действительно вонзит ему нож в спину. Он задумал иное. Так или иначе, сегодня за ужином он разберется и с девочками, и с Амилем, если тот и правда ступил на кривую дорожку. Отпрысков нужно держать в узде, иначе все, что построил, рухнет. Но именно с теми, кого любишь, это дается тяжелее всего.

За его спиной щелкнул языком Амаро. Ему, более человечному, не приходило в голову, что сын может предать семью. Поскольку Пятая с Ирией уехали, за Амилем по приказу Доситеу в последние недели приглядывал Амаро – когда его сын полтора месяца назад вернулся из шахты Наседейро и сказал деду, что ничего не нашел, Доситеу заподозрил обман.

С того дня Амиль повеселел, ожил, расправил плечи, словно бы желчь его растворилась в натуре более доброжелательной и благосклонной. «Люди не меняются по собственной воле, – подумал Доситеу, – они меняются против их собственного желания, только когда их вынуждает жизнь».

Чтобы побыть с внуком наедине, Доситеу поручил Амилю сопроводить его на деловую встречу в Хинсо-де-Лимии. По дороге Амиль решился на разговор и попросил у деда разрешения вложить свои сбережения в собственную землю и скот. Доситеу лишь посмотрел на него и вслух ничего не сказал. Амиль тоже больше не настаивал. «Быть может, у него действительно имеются сбережения, – размышлял тогда Доситеу, – но это маловероятно. Все заработанное он тратит на женщин и распитие вина с городскими приятелями, которые неотвязно следуют за ним, поскольку он оплачивает их гулянки». Если у Амиля завелись деньги, скорее всего, их кто-то ему дал.

– Не забывай, что речь идет о твоем внуке, отец, – сказал ему в спину Амаро. – И я не видел ничего подозрительного. Думаю, с его сбережениями все в порядке.

– Я в этом сомневаюсь, сын. К своим летам я стал подозрителен во всем, – ответил Доситеу, даже не поведя бровью. – И все же, окажись мои подозрения правдой, это ранит меня хуже ножа в спину. Боюсь, что за всем стоит шахтовладелец, – подытожил он.

– Ты не прав, отец, – произнес Амаро. – Быть может, Амиль не столь силен духом, как нам бы того хотелось, но он не предатель.

Амаро верил в людей. Доситеу помнил случай с Обдулией, служанкой, в которую по уши влюбился Висенте, его камердинер. Она была очень красива, курноса и голубоглаза, но ее доброе имя оказалось запятнано: как выяснилось, это она украла серебро, которого не могли досчитаться уже несколько недель. К воровству она прибегла, чтобы купить лекарства тяжелобольным родителям. Узнав об этом, Доситеу не послушал ни Висенте, ни дона Косме, вступившихся за девушку: он уволил Обдулию и передал властям, а те отправили ее за решетку. После он слышал, что ее родители скончались от дифтерии, а сама она угасла в тюрьме, родив мертвого ребенка от какого-то паршивца. Будь на его месте Амаро, девушку бы ни в чем не обвинили. Доситеу ничуть не радовала развязка этой истории, но воровство в его доме он считал непростительным. «Ей нужно было попросить помощи, а не брать чужое», – так думал он тогда и продолжал думать сейчас.

Постучав в дверь несколько раз, в комнату вошел дон Косме и сообщил, что ужин готов. Доситеу и Амаро спустились в господскую столовую. Кристина уже сидела за столом вместе с Басилисой и Матильдой. Доситеу расположился во главе стола, пока Амиль и Андре занимали свои места. После молитвы Доситеу поднял руку, чтобы лакеи подали томленное на медленном огне рагу из ягненка, аромат которого – лук, сладкий перец, помидоры – уже витал по комнате. Он дождался конца ужина, когда домочадцы расслабились и принялись обсуждать, как прошел день. Тогда он снова поднял руку, и все повернулись к нему.

– У меня есть новости, – зычно сказал он. – Первая касается Матильды, и эта новость хорошая. – Внучка подняла голову, в ее глазах теплилась надежда. – Дон Хайме просил твоей руки. Несмотря на то, что ты младшая в семье и должна остаться и заботиться о родителях, мы с твоим отцом все обсудили и решили, что, раз Ирия никогда не выйдет замуж и однажды займет мое место, этот господин – лучшая партия, которую только можно для тебя найти. Ты поедешь с ним в Мадрид.

Матильда сглотнула и попыталась что-то произнести, но не смогла издать ни звука. Она сделалась тиха и недвижима. Кристина опустила голову, а Амаро отсалютовал отцу бокалом, будто предлагая тост. Под взглядом деда Амиль немедленно последовал примеру отца. За ними вяло приподняла бокал Кристина. Андре единственный смотрел на замершую сестру. Затем он повернулся к Доситеу и покачал головой.

– Дедушка, ведь очевидно, что…

– Единственно важное заключается в том, что дон Хайме даст ей все, что нужно: детей и уверенность в завтрашнем дне, – перебил его Доситеу. – Возьми бокал и выпей за счастье сестры, Андре.

Андре взял бокал и снова посмотрел на Матильду: та не шелохнулась, лишь продолжала сидеть с дрожащим подбородком, уставившись в одну точку на скатерти. Баси озадаченно переводила взгляд с одного родича на другого, словно боясь, что следующая новость предназначается ей.

– Доченька, это чудесная новость, – сказала Кристина Матильде. – Ты должна радоваться: через несколько недель, когда все будет готово, ты станешь замужней столичной жительницей.

Матильда подняла кубок и отсалютовала им; ее глаза увлажнились, и слезы говорили о печали, которую ей суждено нести в себе еще много лет.

– Скажи что-нибудь, малышка, – позвал Амаро.

Доситеу, видя, что внучка хранит молчание и продолжает плакать в тишине, решил покончить с этим.

– Занятия музыкой придется оставить. В Мадриде твой муж решит, стоит ли тебе их продолжать, – заключил Доситеу.

Матильда в отчаянии вскинула голову. Она была бледна, понимая, что ее лишают всей ее жизни, и смотрела на Доситеу так, словно душу ее рвали на части.

– Скажи, что ты согласна, – безмятежно велел он.

Внучка онемела, поверженная, вооруженная одним только молчанием, своей последней защитой. Тогда Доситеу со страшной силой ударил по столу.

– Скажи! – рявкнул он.

Матильда вздрогнула и наконец, уставившись в котелок с рагу, кивнула.

– Я согласна, – пробормотала она, отрекаясь от своей собственной души.

Доситеу этого было достаточно; Амаро наконец выпил. Отпив красного вина, Доситеу перевел взгляд на Басилису, беспокойно заерзавшую на стуле.

– Вторая новость касается тебя, – начал он. – Тебе тоже пора найти супруга. Как ты понимаешь, странно получится, если твоя младшая сестра выйдет замуж прежде тебя. Я рассчитываю сыграть твою свадьбу за неделю до ее. Тебе уже двадцать пять, ты совершеннолетняя, и настало время выбрать…

– Я выйду за дона Себастьяна Ордаса, и только за него, – прервала его Баси.

– Не бывать этому, – отрезал Амаро.

– Не перебивай меня, – сказал Доситеу, подняв палец. – У тебя есть преимущество: на твою руку претендует несколько кавалеров. Твой отец составил список, и ты выберешь одного из них. Сына дона Исидро в списке нет.

– Нет! – воскликнула она с яростным огнем во взгляде. – Я совершеннолетняя, и вы не можете меня неволить!

– Дочка, – сказала Кристина, – не надо все усложнять. Неважно, за того или за другого, в конце концов ты должна будешь выйти замуж, не оставаться же старой девой.

Басилиса перевела непреклонный взгляд на мать, посмотрев на нее так, будто та совершила худшее предательство из всех возможных. Доситеу, по-прежнему безмятежный, как летняя лагуна, вновь поднял палец, без слов предупреждая внучку, чтобы она не осмеливалась перечить ему.

– Нет, – повторила Баси мгновение спустя.

– Превосходно, тогда завтра утром ты покинешь имение без гроша в кармане, – сказал Доситеу. – Полагаешь, дон Исидро и его виконтесса жена примут тебя без приданого, опозорившую отца и весь род, впавшую в немилость?

Басилиса глядела на него, гораздо менее напуганная, чем того следовало ожидать, и сжимала челюсти с такой силой, что, казалось, раскрошит себе зубы. Вдруг она поднялась с места и ушла, ничего не сказав. Кристина бросилась за ней, зовя ее по имени, будто этим могла успокоить гнев дочери или утешить ее.

– Видишь, Амаро, как вы ее избаловали… – сказал Доситеу сыну и перевел взгляд на Амиля. Тот слегка улыбнулся – воплощенная святая невинность. – Теперь ты, Амиль. Я обдумал твои слова о покупке земель: я не разрешаю.

Лицо Амиля исказилось ехидной злобой, и он непривычно дерзко посмотрел на деда, ощущая, что хомут, привязывавший его к семье, ослаб.

– Мне уже не нужно твое дозволение, – гордо произнес он и повернулся к отцу. – И твое тоже.

Амаро тут же вскочил, сбросив с колен салфетку.

– Я твой отец, и ты должен выказывать уважение нашему дому, семье, своему деду и мне.

Амиль молчал, стиснув зубы. Тяжелый взгляд Доситеу способен был высекать искры, но внук оставался тверд. Такое проявление самодостаточности означало, что у Амиля есть пути отступления, иначе он никогда бы не осмелился перечить деду. «Он предал нас всех, – подумал Доситеу. – Что бы он ни нашел в Наседейро, он использовал это, чтобы купить независимость. Будь Амиль поумнее, не стал бы бросать мне сейчас вызов, не пошел бы на поводу у гордости. Будь он похитрее, скрыл бы новообретенное мужество, но против природы не попрешь». А по своей природе его внук – простофиля. Он никогда не добьется своей вожделенной независимости – и уж точно не таская добычу из Наседейро. Дон Исидро предпочел заплатить Амилю, нежели действовать более радикально. Но он, несомненно, изменит тактику, услышав, что Доситеу знает о его темных делишках – а он все выяснит, и очень скоро.

– Хорошо, Амиль. Я пошлю записку дону Исидро и передам ему, что мне известно: то, что он прячет в Наседейро, имеет для него достаточную ценность, чтобы откупиться от моего внука.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Амиль.

– Конечно, понимаешь. Прежде чем я отправлю это письмо, у тебя будет время все обдумать. Когда дон Исидро узнает, что его деньги более не исправляют положение, ты окажешься в серьезной опасности, и могу тебя заверить, что моей защиты ты не дождешься – разве только признаешься во всем.

Амиль наклонил голову, кивнул и утерся салфеткой. Его лицо потихоньку пошло карминными пятнами; не в силах удержаться, он сжал кулаки и грохнул ими о стол.

– Я же сказал, что не знаю, о чем ты!

Он яростно сверкнул глазами на Доситеу и Амаро и бросился к выходу широкими шагами. Доситеу не стал его останавливать. Он хотел, чтобы в столовой воцарился покой, невзирая на весь гнев, витавший в воздухе, и всю боль, вызванную его распоряжениями. Его нельзя было назвать нечутким, но несгибаемым – безусловно. И он ни за что на свете не допустит, чтобы семья развалилась, чтобы внучки повыходили замуж за посредственностей без гроша в кармане или за заклятых врагов.

– Дедушка, – шепнула вдруг Матильда, – если позволишь, я пойду к себе.

– Да, я тоже, – поддакнул Амаро. – Попробую поспать немного и прийти в себя после всего этого.

Доситеу согласно махнул рукой, взял яблоко и принялся чистить его. Андре сверлил его взглядом с другого конца стола, будто рассматривал незнакомого человека.

– Знаю, ты считаешь, что поступаешь во благо семьи, но ты ошибаешься, – вдруг сказал он.

Доситеу взял кусочек яблока и с сомнением посмотрел на внука.

– Почему ты так думаешь, Андре?

– Матильда не будет счастлива замужем за банкиром, и счастье Баси ты тоже так не обеспечишь.

– Счастье – редкое исключение из правила, внук, и добиться его удается лишь в отдельные моменты, – ответил он. – Они будут жить в спокойствии и достатке, в окружении своих детей. Большего и не надо. Счастье они обеспечат себе сами, если правильно подойдут к вопросу.

– А Амиль?

– А что с ним? – спросил Доситеу, подняв брови и наморщив лоб.

– Отец поведал мне о твоих подозрениях. Возможно, Амиль не виноват и никого не предавал.

– Я в этом сомневаюсь.

– Дедушка, а ты не задавался вопросом, почему он пошел на такую крайность, если это правда? Ты места ему не оставляешь, загоняешь в угол, порабощаешь и ждешь, что он не станет искать другого выхода? Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедлива, Андре, – ответил он. – Жизнь жестокая и злая. Но я понимаю, что ты смотришь на вещи по-другому, ведь в детстве ты Амиля…

– Прими наконец, что Амиль не такой, как ты, и никогда тобой не будет! – прервал его Андре, повысив голос. – Тебе невыносима мысль, что твой старший внук, мальчик, который должен был стать твоим наследником, обманул ожидания, как до этого наш отец. Тяжелей и больней всего тебе далось признание, что наследницей твоей достойна стать только Ирия, женщина, а не первенец мужского пола.

Доситеу продолжил жевать, не говоря ни слова, укрывшись под сенью столь характерного для него молчания, из-за приступов которого все вокруг падали духом. Андре встал и направился к двери. Доситеу жестом велел ему остановиться и вернуться обратно, но внук не сдвинулся с места, только выжидательно замер в проходе.

– Пока ты не ушел, я хочу знать, как тебе сеньорита Магдалена Ортега, – сказал Доситеу.

– Думаешь, я не вижу, что вы с родителями все подстроили, чтобы я увлекся ею? – спросил Андре и приблизился, опершись ладонями о столешницу. – Дедушка, ты знаешь, что я предан семье, но твои намерения мне ясны, и с того дня, когда ты решишь навязать мне нечто для меня неприемлемое, ноги моей здесь не будет. Не забывай, что из всех нас у меня одного есть служба, способная обеспечить мне весьма достойное существование.

Андре вышел и закрыл за собой дверь. Доситеу проглотил кусочек яблока, оставшись один, как долина, из которой сломя голову сбежало перепуганное стадо, в ночи, подступавшей к оконному стеклу, с морщинами, глубже проступившими на лице после сражения со всеми четырьмя внуками.

Взглянув на себя со стороны, он увидел малоприятную картину. Он знал, что в нем мало сострадания, но по отношению к своим терзался угрызениями совести; знал, что будет вызывать меньше любви и больше отторжения; знал, что без ласки родных в душе его образуется дыра, кровоточащая рана. Но лучше так, гораздо лучше, нежели не сделать всего возможного, чтобы позаботиться о детях как должно. Ведь в этот вечер, в этой столовой, за этим столом он сделал именно то, что обязан делать глава семьи.

Он откинулся на сиденье, смиренно принимая чужое недовольство, и окинул взглядом пустые тарелки.

* * *

Баси открыла глаза и стала вглядываться в тени. Стоявший в глубине спальни шкаф, по поверхности которого в лунном свете скользили контуры каштановых ветвей, показался ей чудовищным слоном, готовым разнести всю комнату. Она поднялась и подошла к секретеру, ступая по деревянному полу, предательским скрипом сопровождающему ее полночную прогулку. Наконец она зажгла масляную лампу, пододвинула жаровню поближе и взяла лист бумаги. Затем Баси аккуратно обмакнула перо в чернильницу и вывела три простые строчки:

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

Благонравная ложь. Это был наилучший выход из положения, но только в том случае, если она в итоге добьется желаемого. Баси согнула листок пополам и запечатала его без подписи. Как и все письма, что она прежде посылала дону Себастьяну. Она расстегнула кружевной манжет на рукаве своей сорочки и спрятала листок туда. В бледном свете стеклянного подсвечника Баси приоткрыла дверь, выскользнула на верхнюю галерею и направилась к главной лестнице, а оттуда – к комнатам слуг в другом крыле.

Она не собиралась отказываться от своего будущего, как бы дед ни пытался вынудить ее выбрать жениха из списка. Ни один из предложенных кавалеров не соответствовал трем ее требованиям: иметь титул или перспективы унаследовать его, огромное богатство и возможность высоко подняться в обществе. Дон Себастьян же, напротив, подходил по всем трем пунктам. «С чего бы мне соглашаться на меньшее?» – подумала она. Для Баси совершенно не было неожиданностью ни то, что дед попытался навязать ей брак, ни то, что отец хотел поднять за это тост, а мать повесила голову, покорившись, как покорялась им всю свою жизнь. Но Баси сделана из другого теста.

Наконец она добралась до людской, столовой для слуг, а оттуда направилась дальше в заднюю часть имения, где располагались комнаты прислуги. По счастью, дон Косме уже оглох на одно ухо, а на второе был туговат. Другое дело экономка, донья Нэвес: от нее не удавалось сбежать никому. Если кто-то из них обнаружит ее здесь, ее присутствие вызовет подозрения, пойдут слухи, которые наверняка достигнут ушей матери.

Коридор Баси пересекла с большим проворством. От плитки на полу у нее заледенели ноги, но зато она не издавала ни звука. Миновав комнаты старших слуг, Баси, чувствуя себя древним призраком, вознамерившимся нарушить покой живых потомков, вошла в женское крыло. Там она нашла нужную дверь.

Она делала это не впервые. Когда мать начала допускать оплошность за оплошностью, вроде недостаточно расторопно отправленного сыну дона Исидро приглашения, Баси поняла, что паутина подбирается к ней со всех сторон, и была к этому готова. Отсутствие дона Себастьяна на каждом приеме не оставляло сомнений в том, что он ни разу не был приглашен. Тогда Баси осмелилась написать ему сама. Она знала, что девушке из порядочной семьи не пристало вести себя так опрометчиво, ведь она может получить отказ или сделаться мишенью всеобщих насмешек. Но Баси решила, что это не должно стать для нее помехой. Поэтому она неделями ходила к своей конфидентке Марселине, чтобы тайно передать – или получить – письмо. Поначалу та отказывалась, поскольку исполнять подобную просьбу служанке было чревато. «Если ты не сделаешь этого, я скажу матушке, что ты воровка, – безжалостно пригрозила Баси. – Я скажу, что брошку, которую я тебе подарила несколько дней назад, ты у меня украла». Девушка на семь лет младше Баси широко распахнула глаза и сдалась.

Так Баси передала первое послание дону Себастьяну, зная, каков он по натуре и как страдает по ней, и потому не сомневаясь, что он будет рад письму. И правда, на первое же сообщение он ответил следующее: «Я совершенно очарован вами, сеньорита Басилиса, только скажите, что вам нужно, я все сделаю». Набравшись смелости, она послала ему новое неподписанное письмо: «Просите моей руки». К ее вящему беспокойству после второго послания дон Себастьян не подавал признаков жизни. Баси переживала, что письмо может стать достоянием общественности: если в ней признают автора этих строк, ее честное имя будет погублено. Однако дон Себастьян появился на недавнем вечере дона Хенаро, магната из Ла-Гудиньи, по своему обыкновению одетый с иголочки: идеально сидящий сюртук, белый жилет с серебряными пуговицами, золотая цепочка часов. Баси, тоже нарядная, в новом золотом платье с кринолином и открытыми плечами, смотрела на него с некоторым удивлением. Дон Себастьян был бледнее обычного и казался чем-то обеспокоенным. Баси прошла за ним в сторону от других гостей, подальше от взора дуэньи Франсиски, и услышала из его уст, что дон Исидро и мать дона Себастьяна, Корделия, тоже против этого брака. «Но если вы скажете, что все равно хотите стать моей женой, мы сыграем свадьбу завтра же, – сообщил ей возлюбленный. – Я знаю священника, который согласится обвенчать нас». Это не понравилось Баси, которая надеялась, что ее примут с распростертыми объятиями. Поэтому она сказала ему, что не хочет, чтобы он осрамил родителей из-за нее, и решила обдумать все в ближайшие несколько дней.

Теперь, после того, что дед с отцом устроили на ужине, она должна сделать выбор. Вариант выйти за дона Себастьяна, но жить в бедности ее не устраивал. Дон Себастьян должен уговорить родителей, должен убедить их, что от их решения зависит его жизнь. Он мужчина, а мужчинам, особенно единственным сыновьям, уступают гораздо чаще, чем женщинам, ведь они – продолжатели рода, бесспорные наследники, с которыми всегда стараются сохранить хорошие отношения, поэтому Баси тешила себя надеждой на успешный исход.

Она несколько раз побарабанила костяшками по двери и стала ждать. Вскоре она услышала, как нерасторопная Марселина встает с постели и открывает задвижку.

– Сеньорита, прошу, вы же знаете, что я не хочу…

– Молчи! – шепотом прикрикнула Баси. – Одевайся и отнеси это в О-Барко. Передашь в дом, про который в прошлый раз говорил тебе дон Себастьян, и вернешься. Я придумаю, как оправдать твое отсутствие, если его заметят.

Побежденная девушка кивнула, взяла конверт и закрыла дверь. Баси немедленно отправилась обратно и, поднимаясь по лестнице к плаксиво скрипящим полам, сказала себе, что ничто не удержит ее от желаемого, от приза, стоившего борьбы, приближавшего ее к жизни, о которой она мечтала – в столице, в кругу дворянских семей, где ее примут как свою, и ей больше не придется вспоминать о том, что ее семья занимается пашнями и коровами. Если дед Доситеу был упрям, она была упрямей вдвойне.