Амиль устроился в кожаном кресле с подлокотниками и стал ждать, стараясь обуздать свои фантазии о перспективах, которые откроются для него после встречи с доном Исидро. Он подумал, что облицованный черешневым деревом зал с вьющейся по потолку лепниной и зеркалами в затейливых рамах с растительным узором отлично отражает двойственную сущность дельца. «Иллюзия порядочности», – подумал он. Быть может, за добротной древесиной и витавшим в комнате ароматом нарциссов скрывается поглощающая все без разбору плесень, что под стать гнилой натуре самого хозяина этого дома. За большим столом с объемным секретером стоял огромный шкаф, на застекленных полках которого горделиво красовалась книжная коллекция, бросавшая вызов ходу времени.

Амиль кашлянул и огладил красноватую кожу трона, на котором восседал, представляя себя владельцем такой же роскоши. Мягкая поверхность под подушечками пальцев перенесла его в идиллический мир, где он при власти и деньгах, где его слово – закон. Так жили дед и дон Исидро. Амиль не мог упустить возможности обрести независимость, доказать себе и родным, что все они ошибались на его счет. Вернувшись из шахты на следующий день после приема, он пришел к деду в кабинет, не столь роскошный, как этот, но более просторный, пропитанный запахом сухой выделанной кожи вместо цветочного аромата, и сказал деду, что не нашел ничего, кроме угля, и что в коридоре за решеткой хранятся всего лишь инструменты, запертые на ключ. Доситеу какое-то время пристально всматривался в него, и Амилю на мгновение показалось, что тот распознал ложь в его взгляде. Однако дед отпустил его, не говоря ни слова: он снова погрузился в каменное молчание. Из осторожности Амиль прождал две недели, работая не покладая рук: Ирия, к которой позднее присоединилась Пятая со своим громадным черным псом Беробрео, решила разведать обстановку в родовых землях. А он остался за управляющего под зорким присмотром деда. «Тревожно мне, – думал Амиль, – будто весь день в затылок дышит хищный зверь».

Две недели спустя Амиль собрался нанести визит дону Исидро: он выбрал один из отцовских «карточных дней» – дважды в месяц отец исчезал на какое-то время, чтобы поиграть в мус и пообщаться с приятелями в одном частном клубе в Хинсо-де-Лимии. Тогда мать едва покидала свои покои: из-за отъезда мужа она пребывала в мрачном расположении духа. Ей не нравилось, что супруг целый день пропадает за картами, сигарами и распитием спиртного, да еще и, весьма вероятно, в женском обществе. Поэтому именно этим утром, пока все спали, а дом походил на кладбище в безлунную ночь, Амиль покинул Ас-Айрас. Ему пришлось миновать одну только раннюю пташку Сельсу, и Амиль воспользовался заранее заготовленным предлогом: он, мол, собирается проведать винодельни в Сан-Мартине, что находится в Кироге, за горой О-Серенго. Няня кивнула, не изменяя своей привычной сговорчивости, и Амиль отправился в путь. Выехав за границы имения, он сразу же свернул на дорогу, ведущую в А-Руа, а оттуда поскакал в Понферраду, куда прибыл к ночи. На ночлег он остановился на маленьком постоялом дворе, хотя в городе у них был дом, поскольку не хотел, чтобы о его визите стало известно.

Амиль поднял взгляд к высоким окнам, за которыми отступала ночь, когда услышал скрип паркета, доносящийся снаружи кабинета. Он одернул сюртук, поднялся и сделал шаг вперед, оставив позади два одинаковых кресла, облицованный деревом камин и столик с точеными ножками. Наконец дверь открылась, и дворецкий пропустил вперед дона Исидро. Тот, безупречный от лацканов жемчужно-серого сюртука и брюк в тон до носков ботинок, зашел в комнату, поглядывая на карманные часы.

– У меня есть на вас пять минут, сеньор Кастронавеа, – сказал делец, спрятав часы и доставая огромную гаванскую сигару. Он уселся в одно из кресел и жестом велел Амилю устраиваться поудобнее.

– Мне больше и не нужно.

Делец посмотрел на него пристально и выжидательно. Облик дона Исидро напомнил Амилю бюст римского императора, бесчувственный и безглазый. Он воспользовался приглашением хозяина, но прежде сунул руку в карман и высыпал на мраморную столешницу мелкую серебряную крошку. Дон Исидро подался в кресле вперед, внимательно наблюдая за его действиями. Он закурил сигару и выдохнул дым, сохраняя невозмутимость перед лицом раскрытия своей тайны. Амиль подождал пару мгновений, чтобы густое облако растворилось под потолком, и победно улыбнулся.

– Дед не знает ни что я здесь, ни чем вы заняты в горах, – наконец произнес он. – Пока не знает.

Дон Исидро не изменился в лице. Только слегка нахмурил брови и откинулся на спинку кресла. То тихонько скрипнуло, словно свидетельствуя о своей надежности и способности вынести любые потрясения. Амиль ждал, скажет ли что-нибудь делец, пока аромат нарциссов в воздухе истончался под натиском густого сигарного дыма.

– Чего вы хотите?

– Стать вашим партнером.

– Мне не нужен…

– Мы оба понимаем, – прервал его Амиль, перехватывая инициативу, – если корона проведает, что вместе с углем вы добываете серебро, вы окажетесь за решеткой и потеряете все.

Повисла тишина; дон Исидро, прищурившись, вперил в собеседника свой безжалостный взгляд и продолжал курить. Амиль стал ждать, чувствуя, как от нервов покалывает кончики пальцев. «Скажи любому другому, что раскрыл такой секрет, и у него бы волосы дыбом встали, – подумал он, – но этому, кажется, все нипочем».

– Как я и говорил, – продолжил дон Исидро безмятежнее ясного летнего неба, – мне не нужен партнер.

Предприниматель снова невозмутимо закурил. Амиль ничего не ответил и продолжил ждать; между ними разверзлась яростная тишина, подобная дикому зверю, способному заставить его замолчать навеки. Он понял, что для дона Исидро разговор окончен, а его мечты о независимости умирают в муках. Нужно идти ва-банк, убедить его, что амбиции Амиля – не пустой звук.

– Послушайте, сеньор Ордас, когда я покину эту комнату…

Делец на мгновение поднял указательный палец, привычным жестом показывая, кто хозяин ситуации, и слегка наклонился к нему.

– Не лгите, – сказал дон Исидро с поистине кошачьим хладнокровием. – Не лгите мне в моем собственном доме.

Побледневший Амиль непонимающе покачал головой.

– Вы пришли сюда не для того, чтобы стать моим партнером, – пояснил он. – Во-первых, потому что у моих партнеров есть деньги, а у вас нет; во-вторых, потому что мои партнеры готовы пойти на риск ради выгоды, а вы нет; в-третьих, потому что у моих партнеров хватает пороху вести со мной дела, а у вас нет.

Амиль не знал, как отвечать на такие слова. Он почувствовал себя неожиданно беззащитным, потерянным, с него слетела вся уверенность, с какой он пересек этот порог, все его силы поглотил не ведающий жалости взгляд дона Исидро.

– Я только хочу сказать, что если уйду отсюда без…

– Помолчите. – Приказ и жестокий взгляд, уничтожающий людскую волю, вдавили Амиля в кресло. Ему оставалось только внимать словам дельца. – Будьте правдивы, сеньор. Вы пришли шантажировать меня, а не стать моим партнером или предложить сделку. Неужели вы и правда думаете, что мне не приходилось иметь дело с нечистоплотными авантюристами, c голодающими самохвалами, с жадными проходимцами, с посредственными выскочками или с болванами вроде вас, вздумавшими поживиться за мой счет?

– Я не думал оскорбить вас, дон Исидро, – сказал Амиль. – Я только хотел…

– Знаю я, чего вы хотели. Я уже несколько дней жду вашего визита, – ответил предприниматель, поднявшись на ноги и пыхнув сигарой. – С учетом сложившейся ситуации предлагаю заключить сделку. – Он развернулся, подошел к рабочему столу и позвонил в колокольчик. – Если вы согласитесь, будем считать вопрос закрытым; если откажетесь, а у вас есть на это право, боюсь, вам придется обсудить ваши требования с доном Орасио Сальватеррой и его людьми.

В этот момент дверь открылась, и зашел дворецкий, пропуская того самого дона Орасио, высокого человека, которого Амиль видел на званом вечере деда. Той ночью его внимание привлек приметный шрам дона Орасио. Он говорил о том, что этот человек опасен. Амиль выдержал его взгляд, пытаясь сохранить лицо. Дон Орасио – вытянутый, как винтовка, облаченный в темно-синее, с резко очерченными скулами и линией челюсти – со зловещей улыбкой жестом руки предложил Амилю сделать выбор. Побежденный, тот сдался и опустил глаза. За рослым вожаком зашли еще четверо крепких мужчин, судя по виду, не понаслышке знавших, что такое отнимать чужую жизнь. Амиль сглотнул, силясь сдержать панику и нервную дрожь. «Они тебя убьют, – подумал он. – Если не примешь предложение, полетишь с какой-нибудь скалы неподалеку от собственного имения – и дело с концом». Он почувствовал смерть близко, как никогда, и в животе его завязался узел, лишающий дара речи. Один из вошедших неспешно придвинулся к нему справа и скрестил руки на груди, демонстрируя татуировку с черным скорпионом на запястье. Еще двое зловеще нависли у него за спиной. Амиль судорожно вздохнул, чтобы справиться с собой, и вжался в кресло. Теперь он водил по нему кончиками пальцев, не теша себя мыслями о богатстве, растворившимися в воздухе, а думая о неотвратимой смерти.

– Я вас слушаю, – ответил Амиль.

– Я сделаю вас богатым человеком, – сказал дон Исидро и вдруг улыбнулся, – но мне понадобится кое-что взамен, чтобы удостовериться в вашем молчании. – Амиль едва сумел кивнуть. Дон Орасио подошел к нему своей страшной звериной поступью, подавляя его своим присутствием. Амиль мельком взглянул на него и кашлянул с напускным спокойствием. – Я хочу, чтобы вы рассказывали мне обо всем, что происходит в Ас-Айрасе, – продолжил дон Исидро. – Прежде всего, каковы намерения вашего деда в отношении меня. Мы договорились?

Амиль легонько кивнул. Независимость, которой он так жаждал, в обмен на предательство семьи. Ему не нравились эти условия, но другой возможности у него, наверное, не будет. Он немного подождал под тяжелыми и безмолвными взглядами всех собравшихся. Молодой Кастронавеа показался себе крошечным человечком с непомерными амбициями и ухватился за них, чтобы не намочить штаны, ибо больше храбрости взяться было неоткуда.

– Договорились, – сказал Амиль, не сумев скрыть дрожь в голосе. – Я согласен работать на вас и молчать, если вы объясните, о каком богатстве идет речь, и мы заключим письменное соглашение.

Дон Исидро показался слегка удивленным, словно не ждал от него такого продуманного ответа, и выдохнул колечко дыма. Затем улыбнулся, сладко, как змей, и протянул ему руку.

– Я передам вам сто тысяч реалов и буду переводить по пять тысяч в год в банк по вашему выбору на счет, открытый на ваше имя.

Амиль не смог сдержать нервной улыбки.

– Если вы задержитесь сегодня в Понферраде, сегодня вечером мы подпишем договор, где вы подтвердите, что работаете на меня, – добавил дон Исидро.

– Да, разумеется, – поспешно и слишком пылко ответил Амиль.

У Амиля не было иллюзий насчет происходящего. Он знал, что, принимая эти деньги, подписывает себе приговор: если станет известно, что в шахте Наседейро добывают серебро, фортуна резко повернется к нему спиной, и за предательство семьи и деда он окажется на улице. Договор будет заключен на его имя, что рискованно, но Амиля это не волновало – он станет магнатом. К тому же дону Исидро не выгодно, чтобы кто-то прознал о его сказочных доходах, а после подписания документа его тайна тоже будет стоять на кону. Амиль встал и попрощался, пожав руку дельца так крепко, как только мог, а затем все те же четверо с угрожающим видом проводили его до выхода.

Исидро остался стоять и курить с непроницаемым видом, провожая глазами внука дона Доситеу, покинувшего кабинет. Закрыв за ним дверь, дон Орасио достал гребешок и пригладил черный вихор. Потом он вопросительно посмотрел на Исидро, но тот молча повернулся к пустому камину, чтобы расположиться поудобнее. Его не отпускало чувство, что Амиль де Кастронавеа был лишь бледной тенью дона Доситеу, юным корыстолюбцем, которому не хватало силы духа проложить собственный путь. Люди, ведомые жадностью, всегда казались ему склонными к предательству, ведь смелость в них рождается исключительно из жажды заполучить то, что им не принадлежит, и они готовы сойти в преисподнюю, лишь бы заполучить желаемое. Под конец они выгорают в призраков, поглощенных собственной одержимостью, потому что больше у них и нет ничего.

– Это не слишком много денег? – спросил дон Орасио с другого конца комнаты.

– Не для меня, и это невысокая цена за его молчание, – ответил он, выдыхая дым. – Теперь для дона Доситеу этот юноша столь же виновен в смертях у Наседейро, как и я. К тому же он не может потратить эти деньги, не солгав. Ежели он умен, состряпает добротную историю и убедит деда, что заработал деньги честным трудом: допустим, какие-нибудь не слишком значительные, но успешные сделки, которые со временем сумеют оправдать такую сумму денег. А ежели он глуп, возникнут подозрения о его сговоре со мной, и нам придется прибегнуть ко второму варианту.

– Про вас нельзя сказать, что вы предпочитаете кнут прянику. Я так понимаю, что нам теперь придется за ним приглядывать?

Исидро кивнул и снова затянулся.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с нашим осведомителем, – добавил он с выдержкой умелого охотника. – Передайте ему, что он может рассчитывать на дополнительное вознаграждение, если будет сообщать нам обо всем, что происходит между Амилем и его дедом.

– Не беспокойтесь, я встречусь с ним завтрашней ночью, – ответил дон Орасио. – Мы встречаемся в условленные дни, чтобы не обмениваться сообщениями, которые могут перехватить.

Исидро выдохнул дым и тихонько щелкнул языком.

– Но напомните ему, чтобы прислушивался ко всем разговорам. Нам нужно знать в подробностях, что происходит в имении Кастронавеа. – Они смолкли, и в сложившейся интерлюдии сигарный дым сильнее заклубился в комнате. – Давайте продолжим нашу шахматную партию, – заключил Исидро.

Игра в шахматы с сеньором Сальватеррой развлекала Исидро. Дон Орасио был самым ценным его подчиненным и, вероятно, единственным, к кому он испытывал уважение и нечто похожее на дружеские чувства, хотя, разумеется, равным Исидро его не считал, а расположение берег только для жены и сына.

Тот кивнул, и Исидро неторопливо покинул кабинет, заперев за собой дверь. Пока они шли по коридору, он думал о том, что лучше бы внук дона Доситеу оказался достаточно умен, чтобы хранить молчание, ради своего собственного блага и ради блага семьи Кастронавеа. Исидро считал себя разумным человеком. Только душевнобольным нравится проливать кровь без причины. Он же предпочитал заплатить пару грошей и спать спокойно, а не заметать следы вынужденных убийств. Однако у него на счету было уже столько темных дел, что еще одной капле не переполнить чашу. И Исидро хорошо знал, что в этом смысле душа его подобна бездонному колодцу.

* * *

Андре соскочил с лошади, взял вожжи в руку и окинул взглядом луг, подставляя лицо утреннему ветерку, теплому и свежему. Небо было окрашено в ярко-синий цвет, а сквозь льняные гобелены немногочисленных облаков легко просачивался свет. Утро, несомненно, выдалось необычное, ведь, как правило, в «карточные дни» атмосфера в поместье стояла удручающая: мать затворялась у себя и почти не покидала свои покои, молчаливая и печальная. Оно и понятно: все знали, что отец уехал, чтобы отдохнуть от жены за игрой и выпивкой в чужой компании. Разумеется, скандала никто не устраивал, дед Доситеу всегда закрывал глаза на эту отцовскую привычку. «Таковы мужчины, – как-то сказал он Андре. – У мужчин есть потребности, которые необходимо удовлетворять, и брака не всегда для этого достаточно, Андре». В действительности, если бы не находившее на мать уныние, «карточные дни» не привлекли бы ничьего внимания, поскольку подобные отлучки считались правом мужа, а жене оставалось только смириться.

Однако это утро началось иначе: еще до полудня мать зашла в кабинет и взяла с него обещание отправиться с ней на луг. Как ни странно, она не просто устроила выезд на природу с девочками и Андре, но также разослала письма близким друзьям – Хиль Гарридо, Ортегам и другим семьям – с приглашением присоединиться к пикнику. Поначалу Андре отказывался, но мать настаивала, и он дал слово, что присоединится к ним позже. Однако в тот момент он решил про себя, что останется дома.

С отъездом Ирии Андре сделался нелюдим, вял и меланхоличен; хотя в поисках забытья он с головой погрузился в возню с бумагами, ему все было в тягость. Она мерещилась ему на каждой тропинке, в дубовой роще, в заводи. Иногда он сам для себя неожиданно оказывался на верхней галерее, где рассматривал портрет Ирии на фоне заснеженных диких гор, не в силах отвести взгляд от ее зеленых глаз. Весь дом наводняли воспоминания о ней. По ночам становилось лишь хуже, отсутствие Ирии ощущалось острее, ведь он оставался один, метался среди подушек и простыней, терзаемый памятью о двух поцелуях – приветственном и том, что вынул из него душу у фонтана Минервы. В груди разгорался пожар, полыхало желание обладать Ирией. Он силился уснуть, чтобы забыться хоть немного, а затем видел ее во сне, чтобы, проснувшись, вновь захлебнуться все той же беспокойной волной. «Господи, или она моей будет, или я сойду с ума», – сказал себе он. Поэтому этим утром Андре, измученный несбыточностью своих желаний, решил все-таки предаться праздности и сообщил деду, что присоединится к пикнику на лугу.

Сейчас он спускался по склону, ведя на поводу свою кобылу, чтобы укрыться в тени большого дуба. Там на пледах под покровом полутени, словно позируя для картины, несколькими стайками расположились дамы, они читали журналы о моде наподобие «Ла мода элеганте» и «Эль токадор». В сторонке отдыхали кавалеры: прохаживались, покачивая серебряными тростями, говорили о политике, одобрительно кивали, курили сигарки. Андре разглядел и несколько пар: одни сидели, наклонившись друг к другу, другие гуляли рука об руку – девушки с зонтиками от солнца, мужчины в цилиндрах – и внимательно следили за взглядами остальных, в особенности своих спутников. В отдалении кричали дети, оставленные под присмотром нянь, а вокруг чайных сервизов, солений, сыров, анисового ликера и вина роился небольшой батальон слуг, беспокойно снующих между господами, чтобы поднести еду или помочь чем-то еще. Едва Андре направился к матушкиной компании, как Луисильо, один из лакеев имения, забрал поводья его лошади и увел ее.

– Добрый день, дамы, – сказал Андре, снимая шляпу; ему показалось, будто своим прибытием он прервал отрепетированную сцену спектакля.

Все вежливо поприветствовали его, он поцеловал мать в щеку.

– Здравствуй, сынок, – сказала она.

Андре бросил взгляд на хмурую Баси и чмокнул в щеку и ее.

– Могу я поинтересоваться, что у тебя стряслось?

– У нее стряслось то, что дон Себастьян Ордас не приехал, – пояснила мать, и Баси жестом дала понять, что не хочет об этом говорить. – Ваша мать совершила непростительную ошибку, недостаточно расторопно послав ему письмо.

– Ах! Юная любовь, – встряла донья Каталина, одна из тех дам, что выскакивают замуж, едва им стукнет семнадцать, быстро вдовеют и, как говорят, замуж больше не хотят. – Ничто не придает девушке такой значимости в кругу друзей, как любовные страдания.

Андре было улыбнулся, но хватило одного взгляда на сестру, чтобы понять, что ей это все совсем не нравится. Она была не склонна к любовным страданиям, зато злилась, когда выходило не так, как она хотела.

– Не переживайте, сеньорита Баси, дон Себастьян наверняка вскоре почтит нас своим присутствием, – обратилась к ней донья Мариса Пастор.

Баси только кивнула и фальшиво улыбнулась, вынужденная терпеть, что о ней говорят так, будто ее здесь нет. Андре закусил губу, чтобы не рассмеяться над возмущением сестры, и, отвернувшись, оказался лицом к лицу с ясноглазой девушкой, которую смутно и отдаленно помнил, но не мог понять, откуда.

– А, родной, не знаю, помнишь ли ты сеньориту Магдалену Ортегу.

«Малышка Магда, – подумал он. – Как же она изменилась». Он помнил девчушку на пять лет его младше, с которой гулял бесконечными летними месяцами в детстве, ведь семья Ортега всегда дружила с Кастронавеа. Перед глазами встала картинка: вот они вдвоем собирают и вместе поедают ежевику. Детское лицо, всплывшее в памяти, оформилось, похорошело, подчеркивая природную красоту.

– Разумеется, помню, – мгновенно ответил он.

Она лишь улыбнулась и поприветствовала его с простотой и изяществом. Он поцеловал тыльную сторону протянутой ему руки в белой шелковой перчатке. Подняв голову, Андре залюбовался острыми скулами, идеально прямым носом, жемчужно-белыми зубами. «Она прелестна», – подумал он. Распущенные по случаю пикника и обрамленные двумя косичками на висках, волосы Магдалены водопадом струились к бирюзе ее платья и ниже. Грудь ее была затянута в корсет, а открытый вырез обнажал плечи, скромно прикрытые шелковой накидкой, по краю расшитой серебряной нитью.

– Она вернулась из столицы после обучения в пансионе визитанток[13] и, насколько мне известно, собирается обосноваться в наших краях, – добавила мать, вопросительно взглянув на Магдалену.

– Все так, донья Кристина, – незамедлительно ответила девушка. – Матушка страдает от определенного недуга, и нам посоветовали пожить в горах. Ей всегда нравился горный воздух.

Андре в знак понимания кивнул головой, а у матери засияли глаза, будто слова Магдалены отлично вписывались в задуманное ею.

– Какая жалость, что ваша матушка не смогла присоединиться к нам, сегодня такой славный день, – сказала она. – Передайте ей, что мы желаем ей скорейшего выздоровления и рады ее возвращению. Но нам повезло, что пикник посетили вы с дядюшками. Ведь правда, Андре?

– Разумеется, матушка, – подтвердил он и снова подумал, что мать проявляет к этому какой-то особый интерес.

– Так пригласи девушку прогуляться. Не стоит вам сидеть с нами, родной, наши беседы не слишком занимательны для молодежи.

– Конечно. – Андре тут же подал Магдалене руку, осознав, что появление сеньориты Ортеги на пикнике не случайно. Ему стало неприятно, ведь он не знал, что из происходящего было условлено заранее, а что – случайность. – Пройдемся?

Личико сеньориты Ортеги вновь осветила улыбка. Она раскрыла зонтик и оперлась о руку Андре, и они отправились на прогулку. Он еще раз взглянул на мать, окруженную подругами, ликерами, винами, печеньями и поверхностными беседами. Она украдкой встретилась с ним глазами, имея вид заправской свахи. Теперь он понимал, почему матушка так настаивала, чтобы он поехал на пикник, и ему это совершенно не нравилось. Встреча с сеньоритой Ортегой была ею подстроена, и давно – мать наверняка обсудила все несколько дней назад с родителями или даже с дядями Магдалены. Хуже всего то, что дед с отцом наверняка тоже приняли участие в организации этого спектакля. Они хотели его женить, а он думал об одной Ирии, о ее медовых волосах, о кипящем жизнью взоре.

– Много лет прошло, – вдруг произнесла Магдалена.

– Верно, – согласился он. – И вы уже не та девчушка, что купалась со мной в реке Силь или бегала с Ирией в амбар вздремнуть на соломе в сиесту.

– Хорошее было время! – она заливисто рассмеялась, сразу же пробудив в нем воспоминания. – А что ваша тетя, где она?

– Она путешествует. И вернется не скоро.

– Помнится, вы были неразлучны. Куда бы она ни пошла, вы шли за ней. – Магдалена пристально посмотрела ему в глаза. – И, должна признаться, – она спрятала смешок за расшитой перчаткой, – я страшно ревновала.

Андре ничего не ответил. Только натянуто хохотнул вместе с нею, чувствуя, что впервые лжет, чтобы скрыть свои отношения с тетей. «Теперь это тайна», – подумал он. Андре отвел взгляд и увидел, как Матильда беседует с банкиром, доном Хайме, увивающимся вокруг нее, как хищник, почуявший добычу; Басилиса все высматривает дона Себастьяна на холме, хотя очевидно, что никто не послал ему приглашения; чуть в сторонке мать за разговорами проверяет, хорошо ли настроены инструменты оркестра, которым она дирижирует, включая его самого. «Ведь ничто из происходящего на этом лугу не случайно», – подумал Андре и продолжил шагать рука об руку с сеньоритой Ортегой, возвращаясь к воспоминаниям о давно утраченном детстве.