«Она что думала? Что я стерплю и приму этого ребенка? „Он твой! Он твой!“ – будто я не знаю, что она спала с другими. Даже если и мой, что с того? У нее и другие были. Я знал, что были. А она все: „Он твой, твой“. Уверена в этом с тех пор, как я пырнул ножом красавчика Гуапо. Этот Гуапо был тот еще отморозок. Все его боялись. Я тоже, когда был без ножа. Он знал, что она со мной. А тут на моих глазах начал ее лапать. Она, сучка, делает испуганное лицо и смотрит на меня. Знала же, что при мне нет пера. Сучка, так ее! А потом: „Он твой, он твой“. Знаю, что мой. Только мне на это начхать. Она думает, что я стерплю и приму ребенка. Осторожней надо было быть, сучка. Нечего было с другими связываться. Говорит: „Нет, нет, я только с тобой!“ А сама залетела еще до того, как у нас с ней началось. Я тогда сказал себе: „Смотри, Картучо[24], этот пирожок может быть уже с начинкой“. Ей я ничего не стал говорить, я тогда еще не хотел ее бросать. Но про начинку знал. А она: „Нет, нет“. Я решил, что стерплю. А тут Гуапо лапает ее на моих глазах, а она и рада – хочет, чтобы я ревновал. Дура. Я сходил домой за навахой. Возвращаюсь, смотрю – она уже от него отодвинулась. Только при мне давала ему себя лапать. Чтоб я ревновал. Дура. Все боялись на него смотреть – или ножей при себе не было, или не умели их в ход пускать. А я, когда с навахой, сильнее всех. Он говорит при мне: „Эта так и норовит под меня лечь“. Я не люблю, когда нарываются, но смолчал. А он видит, что я молчу, и давай еще: „Налейте и Картучо тоже!“ Ненавижу, когда кто попало зовет меня Картучо. Только друзья могут так меня звать. Но – молчок. Я стерпел, а она смотрит на меня, будто я ссыкло последнее. И он: „Не хочет? Тогда воды ему“. Приносит стакан воды из сифона и сует мне под нос. Я пью. И гляжу на него. Он смеется: „Чего ты мне зенки сверлишь?“ Цедит сквозь зубы: „Слабак! Яиц совсем нет“. А эта сучка смеет смотреть на меня как на ссыкло, после того как я ее трахал. Шлюха чертова! У нее уже живот видно, и она начинает все больше меня доставать. А Гуапо смеется – нравится ему нарываться! И остальные на меня смотрят. Там был ее брат, и он не мешал ее лапать. Когда я за ножом пошел, она отошла в сторонку. Тут любому станет ясно, что у нее раньше кто-то был. Да черт с ней, они все такие. Расстраиваться из-за того, что девка с кем-то потрахалась! Главное – наваха теперь была при мне. Я ждал, пока он подойдет поближе. Держал перо наготове. Он шел так, будто весь мир ему принадлежал. Больше всего я хотел отомстить ему за „Картучо“. Я ударил сзади. Он рухнул в грязь. Как же он ругался! Богоматерь Сарагосскую припомнил, и Богоматерь Аликантскую, и Того, Кто един в трех лицах. Валялся в крови и в грязи. А я повернулся и ушел. Вымыл нож и спрятал под матрас. Тут полиция. Давай допрашивать. „Признавайся, Картучо!“ Но я от всего отрекался. „Мы нашли твой нож“. – „Докажите, что мой“. – „На нем твои отпечатки“. Но я-то знал, что отпечатков нет. И других доказательств нет. Так что я легко отделался. Посидел чуток за хранение. И нет больше красавчика Гуапо. Вот тогда она это и придумала. Когда я вышел, бросилась мне на шею – а пузо уже торчком. Я ей: „Пошла к черту“. А она: „Это твой“. А я: „Убирайся“. А она: „Это твой“. – „Ты спала с другими“. – „Нет“. – „Ты до меня еще залетела“. – „А кровь на простыне?“ – „Ты залетела до меня“. – „А кровь?“ Пока я сидел в тюрьме, я ее терпел. Она денег приносила. И где только брала! Ну и что я должен был ей сказать? Сказал, что да, убил из-за нее. Но когда я вышел, она захотела большего. А я не хотел, потому что положил глаз на старшую дочку Муэкаса. Эта точно была что надо. А сучка: „Он твой“. Даже братца своего ко мне подсылала. Того, что не пикнул, когда Гуапо ее лапал. „Слушай, ты, вспомни красавчика“. – „Моя сестра – честная девушка. Ты ей сердце разбил“. – „Да она с другими спала“. – „Ты ей сердце разбил“. – „Вспомни красавчика“. А она с каждым днем все хуже. Как будто это могло помочь. Стала на улице на меня кричать. Потащила к судье за нарушение обещания. Я: „Нет доказательств“. Судья: „Вас видели вместе“. – „Она и с другими спала. Нет доказательств“. Судье надоело. Мне – еще больше. А живот растет. Она ко мне липнет. „Оставь меня в покое, сучка, или это плохо кончится“. Как-то вечером, вместо того чтобы кричать, бросается в темноте мне на шею: „Полюби меня, возьми меня“. И плачет. Ну я и дал слабину. Несмотря на живот. После этого сучка решила, что своего добилась. На следующий день снова. Только я ее уже не хотел. И опять она за мной по пятам, и утром, и днем. Я не выдержал, двинул ей кулаком, расплющил нос. От этого она мне стала еще противнее. Врезал неслабо, но больше сил не было терпеть. Опять суд. Судья все понимал, но доказательств не было. Еще шесть месяцев ареста. Не так уж и много. Она тем временем родила. А мне какое дело? Я уже сказал Флорите, старшей дочке Муэкаса, что она мне нравится. Когда я вышел, сучка даже в мою сторону не глядела. Но как дети иногда похожи на отцов! Вылитый я. Но доказательств нет. Сейчас она оставляет ребенка этой уродине, своей старшей сестре, а сама – на улицу, клиентов искать. Со сломанным-то носом. Если бы я захотел, мог бы неплохо на ней заработать. Но мне нравится быть честным с женщинами. Даже если ради меня они готовы на все. На то они и женщины. Я думаю о грудях Флориты, которые она позволяет мне ласкать. Если ее отец нас застукает… Какой у Муэкаса характер, всем известно. Он тоже знает, за какое место держат наваху. Эти, из Ла-Манчи, они все бешеные. А она еще и несовершеннолетняя. Мне проблемы не нужны. Надо с этим завязывать. Но меня тянет к этой девчонке. Она не такая, как та. Боится меня. А я боюсь, что кто-нибудь нас увидит. Обжимаюсь с ней иногда, а дальше что? Если Муэкас узнает… Мне проблемы не нужны. Но я ее не брошу. Я не пью. Чашка кофе – и хватит. Играю в карты и домино. Выигрываю по мелочи. Непыльное занятие. А потом на танцульки. Мне нравится танцевать. Иногда подцепляю там кого-нибудь. Но Флорита не идет у меня из головы. Я только о ней и думаю. И пусть только кто попробует к ней близко подойти! Будет как с Гуапо. Прирежу на месте».