Налюбовавшись издали видом запретного города, Амадор и дон Педро спустились с холма и с большим трудом, преодолевая многочисленные препятствия, осторожно прокладывая дорогу среди лающих собак, голых детей, навозных куч и жестяных бочек с дождевой водой, добрались наконец до главного входа в резиденцию Муэкаса. Достойнейший хозяин сидел спиной к ним, на полу, разбирая кучку каких-то непонятных и, по всей видимости, ценных предметов – трофеев со свалки, доступ к которой он приобрел согласно договору, заключенному несколько месяцев назад. После громкого покашливания Амадора он довольно грациозно вскочил, обернулся, и его лицо, изборожденное морщинами (следствие прожитых лет и тяжкого труда) и постоянно дергавшееся (следствие нервного тика, из-за которого он и получил свое прозвище)[25], вытянулось от удивления.

– Дон Педро! Рад, очень рад! Почему вы меня не предупредили? А ты почему меня не предупредил? – Этот вопрос был уже адресован Амадору, его другу и почти родственнику. – Проходите, проходите, располагайтесь!

Ну чем не почтенный буржуа, рассыпающийся в любезностях перед почтенными господами, приглашающий их пройти в тихий полутемный зал, где обтянутые шелком кресла готовы принять вес гостей, таких же уважаемых и стоящих на той же ступени иерархической лестницы, что и хозяева, и создать для них комфорт на время беседы, сколько бы она ни длилась и какой бы скучной ни была? Муэкас усадил дона Педро на кровать, сделанную из ящиков и за неимением простыней застеленную грязно-коричневым одеялом. Потом, придав почтительное выражение лицу и добавив меда в свой грубый от природы голос, с некоторым усилием произнес:

– Сейчас вы выпьете лимонада.

После чего, уже обычным голосом, грубо крикнул:

– Флора! Флорита! Живо неси лимонад! Здесь сеньор доктор!

В той части лачуги, которая не была видна от входа – ее скрывала занавеска из застиранной красноватой ткани, – что-то ответили, коротко и неразборчиво. Несмотря на протесты дона Педро и издевательский смех Амадора, Муэкас, решивший ускорить ход событий, просунул свою всклокоченную голову за занавеску и, понизив голос, так что ничего нельзя было расслышать, отдал какие-то распоряжения. Потом вернулся к гостям. Общаясь, он то и дело менял выражение лица, безуспешно пытаясь скрыть подергивания, тембр голоса и даже положение тела – время от времени подавался вперед, одновременно округляя спину.

Амадор сидел на перевернутой вверх дном ржавой кастрюле с большой дырой – одном из трофеев, добытых Муэкасом на свалке. Его широкая спина закрывала дверной проем, отчего лачуга казалась еще более темной.

– Эй, Амадор, подвинься! – велел ему хозяин. – Ты сеньору доктору свет загораживаешь.

Из-за занавески вышла дочь Муэкаса, вынужденная играть роль гостеприимной хозяйки. На ее круглом лице сияла глупейшая улыбка, открывавшая широкую красную десну над мелкими белыми зубами. Она несла стакан с водой, в которую, судя по плавающей в ней лимонной косточке, похожей на маленький дирижабль, только что выжала лимон.

– Дай ему, Флорита. Пусть сеньор доктор освежится.

– Возьмите, сеньор доктор, – робко произнесла Флорита, покраснев, но не отведя взгляда, встретившись глазами с Педро, тоже смутившимся.

Ему очень хотелось посмотреть, как устроена лачуга внутри, но он не решался, боясь оскорбить владельца этих убогих сокровищ. В то же время он понимал, что, как гость, обязан сделать комплимент хозяину дома, похвалить его хоть за что-нибудь.

– Вкусный лимонад, – наконец нашел он, что сказать.

– Эти лимоны мне из деревни присылают, – соврал Муэкас тоном землевладельца, которому шлют дары управляющие его далеких имений. – Прекрасные лимоны.

– Хотите еще? – спросила Флорита.

Дон Педро решительно отказался.

– Мне принеси, – нагло потребовал Амадор.

– Обойдешься, – огрызнулась девушка, и стало понятно, что в ней, как и в ее отце, уживается несколько личностей и она выбирает то одну, то другую, в зависимости от ранга собеседника.

– Дай ему! – рявкнул отец, помнивший, что благоденствие почтенного семейства во многом зависит от экономических связей с одним из сотрудников института, который к тому же оказывал ему кое-какие услуги; с которым они были вместе во время войны и вообще почти что родственники. – И не груби дяде Амадору! – добавил он, выразив словом «дядя» свое уважение.

В этот момент дневной свет снова заслонило чье-то тело, и в лачугу вошла толстая, почти круглая женщина в черной одежде из той ткани, что постепенно становится в одних местах коричневой, а в других зеленоватой – такой цвет бывает у крыльев жуков-скакунов и у старых ряс.

– Сеньор доктор, это моя супруга, – представил ее Муэкас. – Вы уж извините, она у нас совсем простая, манерам не обучена, – а затем обратился к жене: – Рикарда, это сеньор доктор. Он почтил нас своим визитом.

– Многих лет, – поприветствовала она гостя.

Правой рукой жена Муэкаса придерживала задранный подол верхней из своих многочисленных юбок, заполненный какой-то жуткой смесью. Амадор решил, что это корм для мышей, и перешел к делу.

– Мы пришли поговорить, – начал он. – И дон Педро не может тратить время на ерунду.

– Слушаю вас, сеньор доктор.

– Сеньор доктор хочет понять, сажать тебя в тюрьму или пока нет.

– Ты о чем? – встревожился Муэкас.

Не менее встревоженный дон Педро отрицательно мотал головой и отчаянно размахивал руками.

– Ничего подобного! Наоборот, я хотел поблагодарить вас, если вы о них хорошо заботились и если они у вас размножались.

– А-а, мыши! – облегченно вздохнул Муэкас, немного успокоившись.

– Ах мышки! – расхохоталась Флоресита, забыв о своей роли застенчивой скромницы. – Размножаются эти негодницы, еще как размножаются! С ними столько хлопот! И кусаются еще! Вот, глядите!

Она расстегнула пару верхних пуговиц, и все присутствующие увидели в ложбинке груди два или три красных пятнышка, которые вполне могли быть следами укуса возбужденной мыши.

– Это все из-за холода, – сделав сокрушенное лицо, пояснил многомудрый Муэкас. – В Америке их наверняка в инкубаторах держат, не то что здесь.

Амадор, глядя на него, с трудом сдерживал смех, но Муэкас, не обращая внимания на реакцию бывшего товарища по оружию, продолжил:

– Всем известно, что тепло – это жизнь. Как в сегидильях[26] про царя Давида. Его согревали две девственницы, а не то он умер бы. Или взять, к примеру, пруды и болота. Как только солнце прогреет воду у берега, там зарождается жизнь – всякие жучки-паучки. Или посмотрите на стариков, которые зимой прижимаются спиной к стене. Что с ними было бы, если бы солнце не нагревало эти стены, а? Ни одного старика не осталось бы. Вот так и мыши. Какое размножение, если они от холода шевелиться не могли? И у них раздувались эти, извиняюсь… яички. А потом они умирали, и вы голову ломали почему. А все из-за холода.

С изумлением слушая Муэкаса, Педро ждал, какие профилактические меры тот предложит. Что, по его мнению, поможет не только сохранить жизнь мышам, но и побудить их размножаться?

– Может, хватит, отец? Он у нас как заведется, так его не остановить. Ему бы проповедником быть или зубодером. А еще говорят, что он грубый и неотесанный! Это нрав у него грубый, а с мозгами все в порядке.

– Молчи, дурочка! – стыдливо запротестовал Муэкас. – Так вот, если мышам дать естественное тепло, они будут размножаться. Я понимаю, зачем вы ко мне пришли. Здесь у меня дети детей. Я не говорю «внуки» – животные такого родства не признают. И дети детей детей тоже есть.

– Правнуки, значит, – засмеялся Амадор, а с ним и Флорита, переставшая краснеть с той минуты, как показала ложбинку со следами укусов, возводившими ее в ранг мучеников науки.

– Это отец все придумал. А мы с сестрой теперь надрываемся с этими мышами.

– Цыц! Молчи, когда тебя не спрашивают! Посмотри на свою мать: сидит тихо и ни во что не вмешивается.

И действительно, округлая супруга Муэкаса, чье лицо, в отличие от лица ее мужа, было абсолютно гладким и неподвижным, слушала этот разговор, как слушают симфонию, наслаждаясь звуками слов, значения которых не понимала. Чтобы никому не мешать, она уселась на полу, и ее круглые белые ноги без лодыжек выглядывали из-под многочисленных юбок, а на коленях по-прежнему лежал корм для чудо-мышей.

– Позвольте спросить: как вы обеспечиваете мышам естественное тепло? – задал дон Педро главный вопрос.

– Спросить можете, да только я вам не скажу. Из уважения.

– Он мне потом все расскажет, – вмешался Амадор. – А сейчас пойдемте смотреть на этих правнуков и выяснять, бастарды они или нет. Бастарды нам не нужны. Это должны быть брат с сестрой или в крайнем случае дочь с отцом.

– Так и есть, – заверил Муэкас.

Но на этом все закончилось. Муэкас не стал показывать, где держит животных. Он пообещал принести мышей, куда скажут и когда скажут, но не позволил проникнуть вглубь своего логова. Педро не спешил уходить. Его разбирало любопытство. Он должен был докопаться до сути, понять, как устроено это предприятие по производству мышей и одновременно людей, в условиях – это тоже касалось и людей, и мышей, – мало напоминающих те, которые принято считать приемлемыми. Запахи, доносившиеся из-за красной занавески, кроткая немая громада-жена у ног Муэкаса, укусы на груди девушки, вполне разумные рассуждения хозяина дома – все это было для Педро единым целым, вызывавшим жгучий интерес и желание познакомиться поближе; и в этом желании было столько же холодного любопытства, сколько искреннего интереса. А главное – ему было совершенно необходимо заполучить мышей для опытов.