Иногда после ужина Педро принимал участие в вечерних посиделках в своем пансионе, все три хозяйки которого были с ним чрезвычайно любезны. Впрочем, пансион давно стал для него домом. Это была его семья, заботливая, но подчинившая его себе. Хитроумная старушка собрала у себя целую коллекцию солидных одиноких мужчин среднего возраста, которые, покончив с десертом, тут же расходились по своим комнатам. Высокий человек с грустными глазами, который рекламировал лекарства. Лысый бухгалтер, или старший служащий, а может быть, даже один из директоров банка. Отставной военный – вдова следила за тем, чтобы в числе жильцов всегда был хотя бы один отставной военный, в память о покойном муже. Комнаты отставных военных были обставлены просто и строго, над никогда не зажигавшимся камином белого мрамора висели в качестве украшения два перекрещенных малайских криса[16], а на каминной доске стояли два глиняных горшка, тоже привезенные покойным; в один из них был вставлен миниатюрный флаг Испании. Были еще молчаливые бездетные супруги – оба в черном, невысокие и бледные, с морщинистыми лицами и белыми руками, разглаживавшие скатерть и стряхивавшие крошки в ожидании десерта. Пара жила в худшей комнате – с окнами во двор и металлической колонной посередине. Женщина смастерила из темного бархата муфту и до половины закрыла ею железную колонну. «Так теплее», – объяснила она.

Из всех жильцов женское трио явно выделяло Педро. Он был любимцем, баловнем. Он был молод и потому оставался на особом счету у хозяек пансиона.

Первое поколение, чопорная старуха, сохранившая великолепную осанку, была энергичной и властной. Она прекрасно разбиралась в людях. Все еще могла расплыться в кокетливой улыбке. Носила бюстгальтеры, которые подчеркивали грудь, и корсет, утягивавший талию. Сильная и жесткая, она, несмотря на возраст, заправляла всем.

Второе поколение было не таким ярким: мать затмевала дочь, на которую к тому же падала тень прошлого. Вынужденная во всем подчиняться властной матери, она стала похожа на кошку: такая же ласковая и загадочная. Она всю жизнь притворялась избалованной девочкой, маленькой девочкой, обманутой девочкой, девочкой, которая всегда слушается маму, – такого поведения требовала от нее деспотичная родительница. Она до сих пор не оставила попыток вырваться из-под контроля, но в этом уже не было смысла. Ее кокетство устарело лет на десять, как и одежда, которую она носила.

Третье поколение ни в чем не походило на первые два. Младшая девушка смогла перенять от матери и бабушки за девятнадцать лет совместного проживания лишь словечки и выражения. Она от природы была такой, какой всю жизнь пыталась казаться ее мать. Жизнь среди женщин сделала ее необычайно женственной. Казалось, ее переполняла, готовая в любую минуту выплеснуться наружу, удивительная субстанция – смесь нежности, разочарования и удивления. Следуя примеру матери, она двигалась, говорила и вела себя так, точно была невинной четырнадцатилетней девочкой, а не взрослой девушкой девятнадцати лет. Передвигалась по коридорам пансиона, проходила мимо сидящего мужчины так, словно не знала, что у нее есть грудь. Ударившись бедром о дверной косяк, застывала в удивлении, словно раньше не подозревала, что ее тело наделено мягкой защитой. Чем объяснялось ее неведение, незнание собственного тела? Попытка найти ответ на этот вопрос стала одной из причин, по которым Педро позволил тримурти[17] этих непохожих друг на друга богинь потихоньку затянуть его в свои сети.

Как считали эти трое, Педро был послан, чтобы в корне изменить жизнь семьи: как по мановению волшебной палочки, она пойдет в другом направлении и наполнится новым смыслом. Внучка видела в нем ангела благовещения со светильником в руке, дочь радовалась за ту, которую выносила под сердцем, а престарелая мать ждала собственного триумфального преображения на вершине горы. Все трое – с разной степенью преднамеренности и цинизма – были готовы принести его в жертву.

Поэтому после ужина Педро иногда становился участником тертулии[18], проходившей тут же, в столовой. Прислуга снимала скатерти, и холодная атмосфера третьесортного отеля сменялась не менее банальной, но более уютной атмосферой скромной гостиной, где витали воспоминания из жизни семьи.

Каждая из трех богинь всходила на свой пьедестал. В столовой имелись два кожаных кресла и обшарпанный трехместный диванчик, приобретенный вдовой на пожертвования товарищей погибшего героя. Кресла, уже продавленные, благодаря высокому качеству старых английских пружин все еще оставались удобными. В одно из них садилась главная богиня. Другое предназначалось для Педро, хотя он не раз пытался уступить его второму поколению – как даме и как второй по старшинству. Но та из уважения к бабушке и гостю садилась на обычный стул и застывала на нем в неудобной позе. Изредка, чтобы снять напряжение, она закидывала ногу на ногу, или обмахивалась веером, или позволяла себе подкрасить губы в присутствии постороннего мужчины, или даже – подумать только! – доставала сигарету (Педро тут же подносил зажигалку) и неумело ее выкуривала. Юная энергичная внучка плюхалась в кресло-качалку, предмет, который скоро исчезнет из обихода, потому что в современном мире двигатели внутреннего сгорания и реактивные самолеты позволяют куда более полно насладиться ощущением движения, и качалась в нем без передышки, так что любой, кто внимательно наблюдал за ней, мог видеть, как ритмично и быстро сокращаются мышцы на икрах ее длинных ног. Она откидывала голову назад, на низкую дугообразную спинку кресла, перебросив через нее волосы, гораздо более густые, чем у обеих матерей, и они ниспадали волнистым каскадом, порождая золотистые блики. Пока Педро любовался этим переливающимся золотом, которое то приближалось к его рукам, то удалялось от них, обе матери внимательно следили за ним самим. Они смотрели хозяйским взглядом и с удовлетворением отмечали проявления мужской чувственности и рождение той субстанции, которая пока означала лишь обещание, но обещала так много, что полутемная столовая казалась залитой светом, а невыветрившиеся запахи еды, которую подавали за ужином, и аромат очищенных апельсинов превращались в чудесные эссенции парижского банкета с дамами полусвета и диковинными фруктами – дарами влажных плодородных тропиков.

Они разговаривали, но произнесенные ими слова ничего не значили. Значение имели жесты, взгляды, улыбки, интонации. Девушка была так хороша, что иногда восхищенный Педро умолкал на середине фразы, не извинившись. Для обеих матерей это было сигналом к тому, что их гость решил полюбоваться профилем, или алебастровой белизной шеи, или вытянутой в воздухе ногой, с которой только что свалилась домашняя туфля; заметить, что юбка девушки поднялась чуть выше обычного и обнажился небольшой участок гладкого бедра, еще не изуродованного жиром.

Если кому-нибудь из жильцов доводилось в это время войти в столовую, чтобы забрать оставленную там вещь (зажигалку, письмо, розовую ленту), или если возвращалась толстая служанка, чтобы положить в шкаф столовый прибор, который она по ошибке унесла на кухню, все три богини обиженно вздрагивали, главная устремляла на незваного гостя гневный взгляд, юная красавица переставала качаться в кресле, а второе поколение прятало сигарету и меняло позу. И даже счастливчик Педро, единственный, кого эти вульгарные, потрепанные жизнью женщины считали достойным того, чтобы выставить перед ним напоказ самое сокровенное, испытывал неловкость, начинал ерзать на стуле и раскрывал газету, словно действительно собирался ее читать. Так продолжалось до тех пор, пока нарушитель спокойствия не исчезал.

– Вы совсем еще ребенок, – сказала старуха, – вам не пришлось побывать ни на одной войне. Но не думайте, что это очень хорошо. Мне даже немного вас жаль. Мужчины становятся мужчинами на войне. Я прекрасно знаю. Помню, как это было с ее дедушкой. – Она кивнула на внучку.

– К сожалению, – улыбнулся в ответ Педро, – я пацифист. Единственные сражения, которые меня интересуют, – это сражения вирусов с антителами.

Непонятные слова произвели большое впечатление на женщин. Все три радостно заулыбались, увидев в них еще одно веское доказательство того, что их молодой человек принадлежит к разряду высших существ, о чем они давно догадывались и в чем сейчас, слушая его глубокомысленные рассуждения о науке, которую они не понимали, но которой тем не менее восхищались, окончательно убедились.

– Чарльстон и уанстеп уже не танцуют, – сказало второе поколение. – Вы – нынешняя молодежь – предпочитаете медленные танцы. По крайней мере, мне так говорили.

– Признаться, сеньора, я ужасно неуклюж и вечно наступаю на ноги бедняжкам, которым приходится со мной танцевать. Поэтому я почти никогда не танцую. Только на свадьбах.

При этих словах младшая – как и положено девятнадцатилетней девушке – покраснела.

– Поверить не могу, что вы танцевали только на свадьбах. Наверняка ходили с друзьями в какое-нибудь кабаре или на танцевальные вечера. Раньше молодые люди любили посещать такие места. Во время африканской войны они были благотворительными, на них председательствовали инфанты. Я тоже побывала на нескольких: собирала деньги. Видела пары, которые прекрасно танцевали чарльстон. Конечно, время было другое…

– Не прикидывайся старухой, Дора! – возмутилась старшая мать. – Если ты старая, то что обо мне говорить? Тебе нравится меня унижать? Вы не поверите, но нас с ней принимали за сестер.

Педро ужаснул тот факт, что Дора ходила на танцевальные вечера, устраиваемые инфантами, как и то, что ее сопровождала мать, называя себя ее сестрой. Он понимал, что ему лгут, и не знал, какие притоны Дора на самом деле посещала вместе с матерью во времена своего первого позора, а потому воображал самое плохое, но это не вызывало у него ни насмешки, ни презрения. Он относился к этим вечерним разговорам как к своего рода произведениям искусства, в которых заключена некая важная истина (истина, имеющая отношение скорее к пылким желаниям, чем к обманчиво мерцающим фактам), подыгрывал женщинам и придумывал собственные истории в том же духе.

– Моя мать рассказывала о таких вечеринках в пользу Красного Креста. Возможно, вы с ней встречались. – И тут же, поняв свою оплошность, Педро добавил: – Она, разумеется, не танцевала, а сидела вместе с другими дамами и восхищалась тем, как танцуете вы.

Услышав это, Дора гордо выпрямилась и снова закинула ногу на ногу. Ноги были ее гордостью, и на неудобный стул она садилась не из скромности, а из нарциссизма: стул был высоким и она могла сколько угодно (за последние двенадцать лет ей нечасто выпадала такая возможность) любоваться своими ногами. Памятуя об истинной цели разговора, она продолжила:

– Я танцую неважно, у меня спина негибкая. Кто у нас хорошо танцует, так это моя дочь. Вам бы сводить ее как-нибудь в клуб.

Она тут же пожалела о своих словах, обнаживших суть и тщательно скрываемую цель этих вечерних разговоров.

– И ты допустишь, чтобы девочка ее возраста посещала такие места? – вмешалась старуха.

– Я предложила это, потому что дон Педро слишком серьезен. Хотя, конечно, с такой малышкой ему может быть скучно.

– Вовсе нет, сеньора. Жаль только, что я не умею танцевать. Но если вы согласитесь дать мне несколько уроков, я научусь и почту за честь пригласить вас и вашу дочь туда, куда вы захотите.

– Только этого не хватало! Вы, дон Педро, слишком благородный человек, – опять воспротивилась старуха, которую больно задело сказанное: ей была неприятна мысль, что дочь и внучка станут веселиться без нее, хотя она понимала, как смешно будет выглядеть компания, если она к ней присоединится.

Девушка следила за нитью разговора, то краснея, то убыстряя движения кресла-качалки, то останавливая его, то издавая смешок, то, в который уже раз, демонстрируя свой совершенный профиль.

Время идет, и обстановка в столовой становится все более интимной: скрипнула и закрылась кухонная дверь, щелкнул выключатель в коридоре, стих радиоприемник за стеной, и в доме воцарилась тишина. Четверо участников драмы тоже надолго замолкают. В этой тишине тайные намерения трех женщин, которые, как три парки, что-то бормоча, прядут нить его судьбы, становятся для Педро еще более очевидными. Когда после паузы кресло-качалка вновь начинает раскачиваться, Педро слышит голос первого поколения: «Вперед!» – и второго поколения: «Что касается меня…» – и третьего поколения: «Ты мне нравишься».

Сердце тревожно сжимается, но устоять перед искушением с каждым разом все труднее.