О, в каком прекрасном настроении начали двое коллег свой путь к знаменитым трущобам, во владения кроликовода и мышеведа Муэкаса! Как слаженно двигались, пробираясь сквозь мадридскую толпу, молодой исследователь и его помощник – два друга, которым не было дела до обусловленных происхождением социальных различий. Им не мешала беседовать разница в уровнях культуры, их не смущали взгляды тех, кто удивлялся несходству их манер и одежды. А все потому, что у них были общий проект и общая цель (вот только интерес у каждого свой) – убедиться в том, что у Муэкаса действительно есть мыши из особого штамма, наследственные носители спонтанных раковых образований, возникающих в паховой складке и неизменно приводящих к смерти животного; хотя, прежде чем это произойдет, мышь, достигнув репродуктивного возраста, успевает произвести потомство – множество животных, наделенных, как и человек, печенью, поджелудочной железой, надпочечниками и Винсловым отверстием, что впоследствии может стать поводом для научных размышлений, которые, возможно, приведут к выявлению причин страшного заболевания.

Было прекрасное мадридское утро, одно из тех, когда простодушное до цинизма небо пытается заставить всех забыть о том, что творится на земле. По улицам, недавно вымытым муниципальными рабочими, по сверкающему граниту, привезенному когда-то из далеких гор Сьерра-де-Гвадаррама и превращенному целой армией неутомимых каменотесов в квадратные плитки, уложенных затем сложным способом с помощью воды, песка и железного прута (позднее, когда это ремесло пришло в упадок, стали использовать жидкий цемент), текли людские потоки – люди разных профессий, плохо одетые, почти все небритые, в костюмах бледно-фиолетовых, нежно-коричневых и серо-зеленых тонов, которые кажутся в этом городе настолько блеклыми и унылыми, что это нельзя объяснить исключительно бедностью жителей, слишком редко обновляющих свой гардероб. Возможно, дело также в химическом воздействии богатого озоном воздуха и физическом воздействии слишком яркого света, который нечернокожим трудно переносить в течение долгого времени. Им следовало бы носить одежду из хлопковой ткани, рубиново-красного, бирюзово-голубого или желтого цвета, с крупными пятнами или ярким рисунком, что подчеркнуло бы достоинства женской фигуры и сделало бы лица мужчин менее бледными. Вот о чем размышлял дон Педро. Но он не делился этими мыслями с Амадором, так как тот вряд ли смог бы участвовать в обсуждении хроматографических законов и предложил бы вместо этого выпить бодрящей жидкости в любой из многочисленных таверн, что встречались им на пути. Сознавая, что ученый не одобрит эту ненаучную идею, Амадор решил подождать более удобного момента – когда на лбу его спутника выступят капельки пота или у него начнется одышка.

Толпа, опровергая укоренившееся представление о лени и безответственности местных жителей, быстро двигалась по улице Аточа от площади Антона Мартина, неподалеку от которой находился пансион – темная берлога, куда каждый вечер забирался и откуда каждое утро выползал дон Педро. Этим утром, вытаскивая исследователя из полумрака пансиона, Амадор успел заметить, что о его начальнике тут очень заботятся: зажатая в белой руке щетка прошлась по его плечам, толстые губы на обеспокоенном лице предупредили о том, что солнце особенно вредно на открытых пространствах и что нужно опасаться насекомых, с легкостью меняющих хозяев, а потом посоветовали, на каком трамвае лучше ехать; чей-то нежный голосок пропел модную песенку – слушая ее, исследователь мечтательно улыбался, причину чего он, как полагал Амадор, и сам пока не осознавал.

– У тебя там клетка? – спросил дон Педро, указывая на сверток под мышкой у Амадора.

– Да, – ответил Амадор, не задумываясь о бесполезности ответа, ибо какой еще продолговатый предмет такого размера и веса он мог нести под мышкой в это жаркое утро? Клетка была завернута во вчерашнюю газету, дабы скрыть от чужих глаз доказательства существования прародителей тех мышей, которые были сейчас так нужны и которые, как справедливо полагал Амадор, выжили только благодаря ему.

Женщины спускались и поднимались по склону, у подножия которого находилась площадь Глориета с ее всегдашним скоплением автобусов, трамваев, такси, ручных тележек, торговцев, регулировщиков, попрошаек и прочей публики, непонятно для чего собравшейся здесь: поезд, который вот-вот должен был подойти, их не интересовал, посещение расположенного неподалеку музея живописи в их планы явно не входило, да и санитаров, которые уложат их на носилки и доставят в монументальное здание близлежащей больницы, они совершенно точно не ждали. Ни на одну из встречных женщин дон Педро даже не посмотрел: казалось, он все еще был во власти воспоминаний о белой ручке и нежном голосе, принадлежавшем не одной, а двум особам женского пола, которых он по вине Амадора недавно покинул. Амадору же ничто не мешало смотреть на женщин. Он был уверен в своей тысячекратно подтвержденной еще в ранней юности мужской неотразимости, для которой ничто не могло послужить препятствием: ни его наряд, с точки зрения колористики еще более странный, чем одежда мужчин, заполнивших в этот час улицы, ни странный сверток под мышкой – тайна его содержимого даже усиливала интерес к владельцу, – ни явно подчиненное и даже подневольное положение по отношению к его задумчивому спутнику, ни некрасивое лицо с трехдневной щетиной. Поэтому он бросал многозначительные взгляды и отпускал комплименты каждой девушке, попадавшейся им по пути, даже если сразу было видно, что она намного образованнее, состоятельнее и привлекательнее его. Дон Педро не обращал никакого внимания на выходки подчиненного и, закончив бессознательно смаковать воспоминания о сокровищах, оставшихся в берлоге-пансионе, готовился к встрече с вожделенными «объектами эксперимента», размышляя о возможных последствиях вырождения штамма MNA, вызванных почти неизбежным неблизкородственным скрещиванием вместо близкородственного, а также условиями содержания, совсем непохожими на иллинойские, и невообразимой диетой, с помощью которой Муэкас поддерживал жизнь (если, конечно, у него действительно были живые особи) в этих замечательных животных. Состав диеты зависел от многих факторов: от доходов Муэкаса и членов его семьи, от аппетита Муэкаса и его супруги, от того, насколько добросердечны были его уже менструировавшие дочери, от того, какие растения преобладали в данной местности в каждое время года, а главное – от состава мусора, привозимого на расположенную неподалеку (всего в трех километрах от лачуги Муэкаса) свалку семейным кооперативом мусорщиков, с которым Муэкас договорился о передаче ему пищевых отходов. Порода суперживучих мышей-дегенератов, способных выжить даже в условиях провозглашенного Муэкасом нового курса[14] на жесткую экономию, – да таким мышам цены нет! Как все-таки пластична живая материя! Всегда преподносит сюрпризы тем, кто умеет видеть. Сколькими новыми породами скворцов мы могли бы заселить еще сохранившиеся леса архипелага! А какие невероятные возможности открылись бы, если бы одна (хотя бы одна) из половозрелых толедских девушек, ухаживая за мышами, заразилась бы пахово-подмышечным раком, несвойственным людям ее возраста и никогда не встречавшимся у человека! Это наконец-то доказало бы возможность передачи заболеваний через вирусы, тогда как раньше считали, что болезнь передается по наследству – только потому, что гаметы, зараженные ab ovo[15], еще до жизни, до размножения, до появления у родителей вызывающих тревогу опухолей, наделенные неограниченным латентным бессмертием, преодолевают пропасть между поколениями и привносят свое вещество со смертоносными включениями в оплодотворенную яйцеклетку.

Но пока неутомимый исследователь мог только воображать себе удивительных мышей: на улице Аточа, по которой шагали они с Амадором, не было ни одной мыши, здесь можно было увидеть лишь некрасивых мужчин и привлекательных женщин. Идти было легко – дорога шла под уклон, и это ужасно огорчало Амадора: слишком мало надежды на то, что мыслитель устанет и захочет остановиться возле какой-нибудь таверны внизу – там, где бурлит и шумит Глориета и откуда доносится пьянящий аромат жареных кальмаров, приготовленных в том же оливковом масле, в каком их жарили день, два, три, а то и пять дней назад. В результате интенсивного обжаривания вредные вещества, образующиеся поначалу при гниении кальмара, улетучиваются, и блюдо становится безопасным, а благодаря высокой калорийности кипящего оливкового масла – вкусным и питательным, превращаясь в деликатес.

По обеим сторонам улицы – магазины. Двери открыты, на витринах разложены товары. Здесь есть все, что душе угодно: от дешевого женского нижнего белья – белого, розового, фиолетового, – сваленного в кучу прямо за витринным стеклом (якобы по случаю распродажи), до гвоздей с квадратными шляпками, пластмассовых стаканов, разноцветных тарелок и сувениров вроде серой фарфоровой статуэтки Дианы-охотницы, латунного Дон Кихота вместе с посеребренным Санчо Пансой, привинченных шурупами к кубу из черного стекла обтянутой кожей чернильницы, стеклянного пресс-папье, украшенного перламутровыми ракушками, портрета Авы Гарднер в рамке, обклеенной кусочками зеркала, и – наконец-то – набора из семи красных кастрюль разной величины, красиво поставленных одна на другую, от самой большой к самой маленькой. Куда менее привлекательно выглядели витрины аптек, где продавались все инсектициды мира, а также сиропы против кашля от тысячи различных лабораторий – кое-какие из них располагались, в нарушение всех норм фармацевтического производства, в одном и том же подсобном помещении. Над некоторыми аптеками, на кованых решетках балконов, были натянуты белые полотна с надписью, сделанной крупными буквами: «Фимоз, сифилис, венерические болезни. Консультация недорого». Дона Педро не раздражало то, что наука, к развитию которой он имел отношение, использовалась для таких низких целей – простолюдинам она ни для чего другого и не нужна. Более того, он считал правильным применение науки подобным образом. А как иначе людям, шагающим по этим улицам, решать свои проблемы? Страховки у них нет (для этого нужно подтвердить свой высокий социальный статус), а гордость не позволяет обращаться в бесплатные клиники с болезнями, вызванными не бедностью, а избытком энергии и жизненной силы, распущенностью или даже деньгами. Хорошо, что есть консультации за пятнадцать песет и промывание марганцовкой в эпоху пенициллина – в конце концов, чем дольше длится лечение, тем лучше усвоят урок любители эротики, эти герои, демонстрирующие свою мужественность посредством самых низких и не самых неприятных проявлений человеческой природы.

Далекий от подобных гуманистическо-демонических размышлений, равно как и от мыслей о необходимости гигиены в интимной жизни, Амадор, переложив сверток в другую руку, продолжал спускаться на шаг позади хозяина, равнодушный к сокровищам в витринах. Он думал только о Глориете и ее тавернах. Они были всё ближе, но шанс на остановку в одной из них был ничтожно мал. Он оправдывал свое желание тем, что если дон Педро всего лишь спустился по улице, то ему, Амадору, сначала пришлось по ней подняться, а до этого встать на рассвете, добраться от станции метро «Тетуан-де-лас-Викториас» до института этих вонючих исследований, чтобы забрать оттуда клетку, и пешком дотопать до пансиона, где обитает этот великий ученый, который, конечно, показал себя демократом и другом народа, лично отправившись в лачугу Муэкаса; он бы сделался еще большим демократом, если бы понял, как проголодался Амадор после стольких часов работы на него.

* * *

– Это и есть те самые лачуги? – спросил дон Педро, указывая на покосившиеся домишки, выбеленные известкой и имевшие каждый по два черных отверстия: из одного тянулась тонкая струйка сероватого дыма, другое было наполовину прикрыто куском мешковины. У входных дверей сидели на низких стульях старухи.

– Это? – переспросил Амадор. – Нет. Это дома.

И они молча зашагали дальше по дороге, которая теперь шла вдоль заросшего сорняками поля.

– Когда они заявились ко мне из деревни, – рассказывал Амадор, – я сразу сказал, что жилья им здесь не найти. А у него уже была жена и родились две дочки. Но он не отставал. Говорил, что его тянет в Мадрид с тех пор, как он был здесь со мной во время войны. В Мадрид многих тянет. Даже тех, кто родом из других мест. Но это не про меня. Я-то местный, родился в Мадриде, в Тетуан-де-лас-Викториас. А он прямо-таки рвался сюда. Хотя я предупреждал, что зря он это затеял, что жизнь здесь тоже не сахар, и если он не нашел работу в деревне, то и здесь не найдет, потому как профессии у него никакой нет, а начинать учиться уже поздно, все хотят молодых. Без профессии, говорил я, ему придется браться за все подряд и приличной работы у него не будет никогда, пусть даже не надеется. Я обо всем его предупредил. Но он не слушал. Хотел перебраться сюда, потому что в войну был здесь. И перебрался. Все проблемы пришлось решать мне. «Мы же с тобой как братья», «Наши матери рожали в один день», «Когда твоя мать уехала в Мадрид, моя работала у доктора, а не то они уехали бы вместе…» В общем, скоро вся семейка уже сидела на моей шее, как говорится. Положили на пол в моей кухне матрас и спали на нем все вместе. Девчушки были худющие, на их ножки-соломинки больно было смотреть. Но я не дал себя разжалобить. Я ему все прямо сказал – что жизнь трудная, что я предупреждал: не нужно сюда ехать, что если он надеялся снять у меня угол, то зря. Как я мог сдать угол другу, если в наше время дружба ничего не стоит и рано или поздно дело кончится резней? И начну не я, а он. Потому что он – тупое и грубое животное. Именно животное. И чуть что, хватается за наваху. Чтобы избавиться от него, я пристроил его в лабораторию.

– Он работал в лаборатории?

– Нет. Я договорился, что он будет поставлять им животных. Потому что он не умел ничего. Вообще ничего. В деревне тоже ничем не занимался. К тому же он ленивый. Тот, кто не умеет работать, должен хотя бы уметь находить работу. Но он и этого не умел. Уж не знаю, как они не поумирали с голоду. Конечно, сначала он пытался как-то зарабатывать. Да и тесть за дочерью наверняка что-то дал – денежки у него, я думаю, водились. Но Муэкас все растратил, а потом завел свою песню: «Надо уезжать, надо уезжать…» В конце концов они собрались и приехали сюда. Его жену жалко – настоящая мученица. А девочки ничего, окрепли со временем.

– Но что он делал в лаборатории?

– Я же сказал: поставлял животных. «Объекты для экспериментов», как говорил покойный дон Маноло. Шел в приют и покупал животных, которых никто не забирал. Или договаривался с приютами, чтобы животных не отдавали тем, кому нечем за них платить, сам их выкупал и на этом тоже зарабатывал несколько десятков песет. Институт всегда платил, и еще некоторые сотрудники добавляли от себя. Покойный дон Маноло денег не давал, но он научил Муэкаса ловить уличных собак. После этого Муэкас перестал тратиться на приютских животных. Больше всего он зарабатывал на стипендиатах-первогодках, которые хотели написать диссертацию за пару месяцев. Им были очень нужны собаки, и Муэкас этим пользовался. Он делал вид, что собак сейчас не найти в целом мире, и тянул время совсем как лавочник, пока стипендиаты не набавляли цену. А в лачуге плакали девочки, потому что весь хлеб – а он был для семьи деликатесом – скармливался собакам. С кошками было сложнее, но в конце концов он и их научился ловить. У него к этому делу оказался талант. В деревне он браконьерствовал – его частенько видели с ружьем, которое он брал неизвестно где (купить его не мог). Ему нравилось ловить кошек и собак, нравилось собирать улиток в пойме Тахо, где их сколько хочешь, не то что в деревне, где даже улиток не найдешь.

– А ты почему не поставлял собак?

– Я этим занимался, пока он не появился. Но если бы я не нашел ему работу, они до сих пор жили бы у меня на кухне и спали на матрасе. Всех денег не заработаешь. У меня есть официальное жалованье, а с Муэкаса я беру комиссионные.

– Какие еще комиссионные?

– Понятно какие. За каждую проданную кошку или собаку он отстегивает мне определенную сумму. Я не задираю цену. Он благодарен мне и готов платить, потому что я в любой момент могу дать ему отставку и нанять другого. Хотя, ясное дело, так поступать не собираюсь. Во-первых, мы почти как родственники, а во-вторых, больно уж скверный у него характер. И мне совсем не нравится то, что он везде таскает с собой наваху и чуть что – хватается за нее. Так что я стараюсь с ним ладить. Неприятности начались, когда он начал делать то, чего не должен был делать. Эти, которые пишут свои диссертации и проводят опыты на собаках, берут двух-трех, а пишут, что взяли тридцать или сорок и получили нужные результаты, хотя никто тех результатов не видел; потом забывают, что у них осталась кошка с проводками в голове или собака с резиновой трубкой в брюхе. Им уже все равно. Они загребают деньги. Плохо, что он тоже об этом забыл. И как-то продал новичку кошку с проводками в черепе. Тут все и пошло прахом. Он понимал, что мне придется свалить всю вину на него. Заместитель директора приказал, чтобы ноги его в институте не было, и для меня это тоже плохо, потому что теперь мы встречаемся и пересаживаем животных из клетки в клетку посреди улицы или в парке Ретиро, когда поблизости никого нет. Всякое может случиться, особенно если имеешь дело с кошками, от которых всего можно ожидать.

– А где он держит мышей? Они живут все вместе? Девочки играют с ними?

– Девочки уже не в том возрасте, чтобы играть с мышами. У них сейчас другие игры на уме.

– Но они могут заразиться?

– Откуда мне знать?

– А вдруг они уже заразились?

– Это вы сами проверяйте. Но по-моему, голытьбу ничем заразить нельзя. Они живут в таком дерьме, что у них есть иммунитет ко всему.