Старшая Дора упросила отвести их на Вербену[114]. Ему было совсем не до праздников, но она твердила, что целыми днями сидит дома и никуда не ходит, тем более вечером, и что он должен быть галантным с дамами. Деваться было некуда. Пришлось согласиться. Вечер был прохладным, и Дора очень беспокоилась, или делала вид, что беспокоится, за прекрасный нежный цветок – свою дочь, которую, всю в белом, скоро увезет этот варвар и та больше никогда, никогда не будет рядом с матерью, которая вскормила ее грудью и для которой она дороже зеницы ока, если так можно выразиться. Но тут ничего не поделаешь: дети неблагодарны, им дела нет до того, что мать принесла себя в жертву. А ведь ее жизнь могла сложиться совсем по-другому: когда она была в расцвете своей красоты, мужчины только что не ползали у ее ног, и многие богатые, очень богатые господа добивались ее руки. Но она наперекор всему, несмотря ни на что, старалась всю себя отдавать дочери, которую обожала, хоть она и была плодом запретной любви, – впрочем, всем известно, как любят таких детей. Она не хотела даже вспоминать о чертовом танцоре и о тех временах, когда ее неопытность и ром «Негрита» стали причиной стольких ужасных ошибок. Но уже слышался веселый перезвон бокалов, заставляя веселые компании быстрее шагать к месту праздника. Мужчины по случаю прохладной погоды были в белых шелковых шарфах, тесноватых пиджаках и сдвинутых на затылок кепках. На плечах некоторых женщин, уже немолодых и располневших, с закатанными рукавами и похотливым взглядом, красовались манильские шали с шелковой бахромой, при виде которых Дора пожалела, что не надела одну из своих, привезенных покойным полковником с настоящих островов, – ту, что была расшита райскими птицами. Эти шали висели в витрине, в гостиной, и были настолько тонкими, что легко могли порваться. Но если бы она, соблюдая все меры предосторожности, накинула на плечи любую из них, все ахнули бы, увидев, как она хороша. Счастливая невеста Дорита крепко держала жениха под руку, и ему было приятно вести ее так. Когда они проходили под фонарями, он украдкой поглядывал на ее профиль, совсем как у Севильской Девы или у одной из божественных скульптур, созданных гениями былых времен, – прекрасных ангелов со сверкающими слезами в натуральную величину и лицами настолько нежных оттенков, что они казались восковыми. Такой же нежной, правда немного уставшей, была и драгоценная Дорита, чья тонкая талия двигалась рядом с локтем жениха, время от времени касаясь его и заставляя вспоминать о тех вечерах, когда после ужина она качалась в кресле-качалке и взлетавший низ юбки позволял увидеть ее прелестные ножки. Он не хотел вести их туда, но мать настаивала, и ему пришлось отправиться вместе с ними на огороженную территорию, где счастье разрешено муниципальными постановлениями, где необходимо заплатить за входные билеты, найти пару свободных стульев возле киоска с прохладительными напитками и купить Дорите ломтик кокоса, которого ей вдруг захотелось. Он смотрел, как она откусывает кусочки ореха своими белыми, блестящими, здоровыми зубами. Орех сочно хрустел во рту, а она улыбалась, чувствуя странный вкус и бесконечно пережевывая кокос, пока он не спускался по горлу, по внутренней стороне ее длинной лебединой шеи – прекрасной шеи, которую ему так нравилось целовать. Мать хотела заказать орчату[115], словно было лето, а официант ответил, что орчаты нет, что сейчас не лето и для орчаты уже слишком прохладно и почему бы ей не выпить пива с маслинами или даже креветками, они почти свежие, но она упрямо стояла на своем и, поскольку орчаты не было, потребовала газировки. Она хорошо помнила, и у нее не было никаких причин забывать, что с ней случилось, когда она по вине матери – не такой прекрасной, как она сама, – пристрастилась к неумеренному употреблению крепких напитков (одному Богу известно, что там за демон прячется в коварном роме). Бедные музыканты, которые с разрешения профсоюза иногда выступали на таких праздниках и которым наутро предстояло (с вполне понятным небольшим опозданием, на что их начальство обычно гуманно закрывало глаза) явиться на работу, чтобы там отоспаться, исполняли мамбо, вышедшие из моды болеро и румбы, из-за добавления многочисленных иберийских «дзынь-дзынь» ставшие почти неузнаваемыми в исполнении деревенских оркестриков, играющих летними ночами на гумне (в кастильском муниципалитете лучшего места не найти), где запах истоптанной соломы и лугового шафрана заставляет пары теснее прижиматься друг к другу и навевает сладкие грезы жандармам, следящим за тем, чтобы праздник прошел спокойно. Но здесь танцевать было куда комфортнее. Здесь танцевали не на голой земле: хорошо обутые ноги горожан скользили по твердой брусчатке. Открылась дверь, и вошел Картучо, весь в черном. Он оглядел зал в поисках достойной добычи и остановил взгляд на той, кого наверняка знал в лицо.

– Потанцуйте, дети, – предложила старуха, и Дорита обрадовалась: это лучше, чем сидеть рядом с женихом, из которого слова не вытянешь, и пить холодную газировку, когда тебе и без того холодно. Жених был из тех, кто почти не умеет танцевать, а если и умеет, то уж точно не на неровной брусчатке. Вероятно, давно, еще в студенческие годы, он танцевал на подпольных вечеринках, куда мужчины могли попасть за пять песет и выпивку, а девушки проходили бесплатно, но без выпивки. «Пойдем танцевать, – сказал он себе. – Раз уж мы сюда пришли, танцевать все равно придется. И согреемся заодно». Дорита все еще чувствовала во рту вкус кокосового ореха, но уже не обращала на это внимания. Она гордилась собой, гордилась тем, что все-таки заполучила этого замечательного жениха. Матери удалось всего лишь найти отца для нее, а ей – возможно, за ее добродетели, а возможно, по особому соизволению судьбы, что ведет по жизни внебрачных дочерей с неясным происхождением, у которых нет денег, но есть прекрасное, прекрасное тело, – удалось не стать жертвой неумолимого рока. И они танцевали, не осознавая положения своих тел в пространстве, слившись в единое подвижное целое, вращающееся вокруг своей оси, одновременно перемещаясь по кривой вокруг оркестра, словно двойная планета или спутники-близнецы, зависящие только друг от друга. Он обнимал ее за талию, наслаждаясь гибкостью этого тела, похожего на стебель растения; она положила руку на мужественный затылок, горячий, наклоненный вперед, на ту область, где искусство парикмахера позволяет увидеть неприкрытые мышцы и сухожилия, отражающие интеллект и силу мужчины, которого она заполучила. Сеньоритам нравится класть туда руку и ощущать этот канал мужской силы, по которому, как представляется женщине, нисходит ее образ, заставляя мужчину думать о ней и желать ее. Зачарованная пара, Пабло и Дорита, они полагали, что подобное может происходить только с ними и что никто из присутствующих не мог бы переживать это с такой силой, как они, – якобы только у них желание тела совпадало с желанием души. Но они ошибались: все, кто их окружал, тоже боролись с неизбежностью смерти. Смерть, которую мы представляем себе в виде червяка, медленно и неуклонно ползущего в нашу сторону, постоянно подает нам сигналы, а мы притворяемся, что не слышим их.

– Чотис[116], это чотис, – пропела она ему на ухо, и он почувствовал запах кокоса и жар ее желания. – «Мадрид, Мадрид, Мадрид, в Мексике о тебе много думают»[117].

Для него это звучало как: «Я люблю тебя, я обожаю тебя, ты моя жизнь, с тобой ничто не сравнится, и я твоя, только твоя, навсегда, навсегда, навсегда». Бедные музыканты – застенчивые конторские служащие – не осмеливались играть так, как играют музыканты богатые: со смешками, ужимками, прыжками и уморительным вилянием бедрами. Они играли с самыми серьезными лицами, как на похоронах (где и положено играть бедным музыкантам), и даже тот, что с маракасами, или как там называются эти штуки, похожие на погремушки, даже он, как ни странно, не позволял себе улыбнуться, чего, казалось бы, требует сам инструмент. Он был серьезен и печален, словно дворянин на похоронах графа Оргаса[118]. Простой люд, получивший разрешение развлечься, теснился в отведенной для этого части города, ища на пятачке утешения после бесконечной череды дней, заполненных тяжелым трудом, из последних сил делая вид, что веселится, и забывая о мамашах, которые пристально следили за каждым движением своих дочерей. И лишь человек в черном, окруженный людьми и в то же время словно отделенный от всех, стоял неподвижно, забыв об окурке, прилипшем к нижней губе, и смотрел вокруг, как казалось, рассеянно, но на самом деле очень внимательно. На этой ярмарке, устроенной заботливым городским советом для увеселения народа, был даже тир, чтобы уж никто не посмел сказать, что власти города не думают о досуге горожан, – у простых людей тоже есть сердце, и, черт возьми, нужно же людям иногда развеяться!

Итак, после пережитого экстаза они, оставив мать наедине с газировкой и мыслями о манильской шали, подошли к кабинке тира, и он спросил ее, не хочет ли она пострелять, а она ответила, что нет, пусть стреляет он, а он сказал, что, по правде говоря, почти не умеет, а она ответила, что это не важно, пусть стреляет все равно, потому что стрельба по такой близкой мишени может выполнить, пусть и скромнее, ту же эротико-сексуальную функцию, что и охота на антилопу в Черной Африке: чтобы наша отсутствующая-присутствующая самка однажды, полуодетая, с бокалом шампанского в руке, смогла восхищаться этим трофеем, удобно устроившись на медвежьей шкуре в гостиной, где другие бесчисленные трофеи поднимают свои рога вверх, указывая всем нам истинное направление, в котором находится небо. Жених взял пневматическую винтовку для стрельбы большими свинцовыми пулями по деревянным шарам, тоже немаленьким, находившимся так близко от стрелявшего и двигавшимся так медленно, что иногда не удавалось избежать попадания в один из них, и это вызывало бурный восторг у той, что стояла рядом, восхищаясь отвагой самца, который на расстоянии с помощью «огненной палки» сражает грозных врагов, защищая таким образом далекую, возможную, предполагаемую колыбель и то розовое и влажное, что однажды будет в ней лежать, мочиться, кричать, пожирая превращенное в молоко тело жертвы. Дорита восхищалась головокружительной меткостью жениха, которого она завоевала, подчинила и отправила совершать подвиги. И как же хорошо, как же хорошо, как же хорошо она проводила время! А ведь поначалу она боялась, что будет скучно, потому что ходить на танцы с матерью в качестве надзирателя – это то, чего уже не делают, ну то есть это совершенно устарело и не модно. И к тому же очень раздражает. В другом месте нужно было бить тяжелым молотом, и железная штука поднималась по чему-то вроде рельса, и, если она добиралась до самого верха, раздавался звук «клинк» и загоралась красная лампочка, наполняя гордостью того, кто заставлял эту лампочку загореться, что и впрямь было делом нелегким.

– Ну же, давай! – подбадривала Дорита.

– У меня сил не хватит, – отнекивался Педро, сознававший, что не сможет ударить достаточно сильно. К тому же он не хотел подвергать опасности невесту: на все то время, пока он будет обеими руками держать молот, она останется совсем одна, без защиты, среди опасных людей, которые не похожи на него и к которым не принадлежит она сама. Но Дорита сказала:

– Да ладно, не трусь!

И он послушался, хотя видел, что рядом с ней, очень близко, почти касаясь ее, остановился деревенский парень, весь в черном и с прилипшим к нижней губе давно потухшим окурком. Глядя не на нее, а на него, парень вдыхал ее запах – запах потного после танцев тела, смешанный с запахом духов. Аромат кокоса, которым раньше было пропитано ее дыхание, уже исчез.

– Жаль, каруселей нет, правда? – сказала она, после того как он, собрав все силы, все-таки ударил по пусковому механизму, получив весьма посредственный результат. А мгновение спустя маленький человечек зловещего вида одной лишь левой рукой и быстрым поворотом ловкого тела зажег красный свет – словно сигнал тревоги над нищетой ярмарки, полной людей, похожих на муравьев, еще недостаточно выпивших, чтобы приблизиться к пределу единственного достижимого счастья. Парочка продолжила свое ночное путешествие, почти забыв о матери, почти довольная тем, что они наконец-то вместе, бесцельно бродящие туда-сюда. Подошли к продавцу вафель и купили вафельные трубочки, крутнув перед этим колесо фортуны, где им выпало не то тринадцать, не то какое-то другое число. Затем подошли к странному балагану, где мужчина делал сахарную вату в центрифуге, и Дорита произнесла:

– Хочу, хочу!

Он купил ей вату и сказал:

– Держи.

Потом они оказались возле старушки с маленькой тележкой, которая продавала кокосовые орехи, и Дорита захотела еще кусочек, и он купил и дал ей этот кусочек кокоса, и Дорита снова стала грызть тропическое лакомство.

– Тебе станет плохо, – сказал человек в черном и выхватил кусок кокоса у нее из рук.

Педро этого не заметил – смотрел в другую сторону, а она теснее прижалась к нему, но ничего не сказала и продолжала смотреть на мужчину, который забрал у нее кусок кокоса.

– Смотри, там чуррос, – сказал Педро, одержимый желанием одаривать. – Я тебе принесу.

К сковороде с чуррос выстроилась длинная очередь: товар пользовался огромным спросом и мгновенно раскупался. Юные девушки лет пятнадцати, которым удалось купить чуррос, гордо несли их в руках, время от времени поднося к своим розовым губкам. Другие труженики и труженицы в попытке заполучить ценный товар тоже тянули руки к человеку в белом, сыпавшему белый порошок из огромной сахарницы в кульки, содержимое которых обещало простым смертным неземное наслаждение.

– Пойду попробую, – сказал Педро и начал протискиваться сквозь толпу покупателей, но, несмотря на все усилия, не смог приблизиться к продавцу и даже поднять руку с монетами – доказательством его серьезных намерений, немым свидетельством страстного желания воспользоваться своим правом потребителя. А Картучо в это время схватил Дориту за руку и потянул ее за собой со словами:

– Пойдем потанцуем, красавица.

Дорита вскрикнула, но никто не обратил внимания: на территории, отведенной муниципалитетом для праздника, крики доносились отовсюду.

– Кто вы? – спросила Дорита, и Картучо ответил:

– Заткнись!

А после этого резким ударом, какой он наносил уже не раз, вонзил ей в бок свой открытый нож. Пока Дорита падала на землю, пока под ней растекалась лужа крови, в сумраке казавшаяся черной, он уходил прочь – не хотел ждать, чтобы увидеть лицо того, кто, вернувшись со своим большим пакетом чуррос, обнаружит, что месть свершилась, что всему приходит срок и за все нужно платить.