То, что наука изменила нашу жизнь больше, чем любой другой вид человеческой деятельности, – неоспоримый факт. То, что наука – великая сила, способная избавить человека от многочисленных заблуждений, мешающих ему привести собственное существование в соответствие с его свободной сущностью, также не подлежит сомнению. И то, что славные участники этой бесконечной гонки должны считаться гражданами первого сорта или по крайней мере не презренными и не ничтожными людьми (разве что слегка претенциозными, но всегда порядочными и достойными всяческого уважения), тоже давно всем понятно.

Все эти простые факты говорят о необходимости создания в человеческом муравейнике некоего подобия вечных часов или бесконечно совершенствующегося механизма, в который были бы гармонично встроены усилия каждого достойного человека, что позволило бы достичь заветной цели: максимальной производительности и удовольствия, познания всего сущего, власти над природой. Благодаря целому комплексу подобных учреждений (слишком сложному для того, чтобы его здесь описывать), не будет ни одного пытливого юноши, которому не нашлось бы места в рядах строителей будущего, и ни одной оригинальной идеи, которая не нашла бы применения. Вот они шагают плечом к плечу – боевые отряды тружеников науки, закаленная в битвах армия. Только в руках у ее солдат не смертоносное оружие и не сверкающие штыки, а микроскопы, теодолиты, логарифмические линейки и капиллярные пипетки.

Не вздумайте смотреть свысока на кого-нибудь из этих великих творцов, даже если его внешность способна вызвать усмешку! Под мятым костюмом может скрываться счастливый обладатель непревзойденного по силе (хотя и обычного по объему) мозга, в котором зреют идеи, никому еще не приходившие в голову, формулы новых элементарных частиц, антимиров и полуэлектронов. Человек с глуповатым лицом и узким лбом может оказаться способным архивариусом, неутомимым пожирателем палимпсестов и микрофильмов. В распоряжение ученой братии предоставлены здания с большими окнами, лестницами и коридорами, построенные из железобетона. И пусть они скудно питаются, пусть покрой их костюмов нельзя назвать удачным, пусть в черном кожаном портфеле спрятан бутерброд – замена горячего ужина, зато вахтер не преградит им путь, а почтительно пропустит их туда, где одних ждут подопытные крысы, других – тома на немецком языке, третьих – разрозненные выпуски американских журналов: у каждого свой инструмент для воплощения в жизнь новых идей. Столь мощные стимулы не могут не вдохновлять на великие свершения, и нет ничего удивительного в том, что ученые все чаще поражают нас плодами своего гения. Сколько выдается в нашей стране патентов, которые тут же скупают алчные иностранные промышленники! Сколько новых, эффективных лекарств ежедневно приходит на помощь врачам наших огромных больниц! Сколько теоретических разработок в самых заумных науках – физике, вычислении векторных матриц, химии белков, космической баллистике – передается академиям культурных стран, где они тщательно изучаются и получают восторженное одобрение! А прикладные науки? Какой восторг вызывают достижения в этой области у посетителей любой из наших выставок открытий и изобретений!

Лишь некоторые, слегка обделенные вниманием ветви древа национальной мудрости[102] все еще ютятся в старых зданиях, уже не отвечающих современным требованиям. В таких случаях речь идет всего лишь о скромных павильонах романтического вида, спрятавшихся в тенистой глубине парков, где по дорожкам бегают оборванные местные дети.

К одному из таких павильонов и направлялся Педро, уже пришедший в себя после смертельно опасной подземной одиссеи. Дойдя до металлических ворот, он снова стал «доном» – так к нему обращались только здесь.

– Доброе утро, дон Педро, – приветствовал его привратник, будто ничего не произошло.

– Доброе утро, – ответил дон Педро.

У главного входа в здание, откуда уже доносилась вонь от содержавшихся на верхних этажах собак, здоровенная уборщица добросовестно пыталась придать блеск облупившейся плитке.

– Доброе утро, дон Педро, – повторила она вслед за привратником.

Она стояла на коленях, держа в руках серую тряпку, рядом – ведро. Казалось, она ничуть не сожалела об отсутствии чудо-техники, созданной наукой (которой она сама служила как умела) в другом месте и дающей возможность выполнять те же операции, находясь в вертикальном положении.

– Доброе утро! – ответил дон Педро, поднимаясь по широкой пологой лестнице.

Ему встретилась лаборантка в белом халате:

– Доброе утро, дон Педро.

– Он здесь? – спросил Педро, не уточняя, о ком идет речь.

– У себя, – ответила лаборантка.

Педро подошел к двери кабинета и постучал костяшками пальцев.

– Очень кстати, – сказал директор. – Мне как раз нужно с вами поговорить. – И, пристально глядя на Педро, спросил: – Что все это значит?

Педро не знал, что ответить.

– Вы сумасшедший! – заявил директор, не желая больше ничего выяснять.

– Я…

– Совершенно сумасшедший! Вы поставили меня в очень неприятное положение.

– Я вас поставил?..

– В очень неприятное. Вы не имели права так со мной поступать!

После торжественного вступления директор немного передохнул и лишь потом произнес речь, которую обязан был произнести. Пригладив обеими руками седую гриву, которая на немецкий манер – директор учился во Франкфурте-на-Майне – мягко спадала, прикрывая уши, он, преисполненный гуманизма и чувства преподавательской ответственности, вздохнул и сел в кресло по другую сторону стола. Его большая голова клонилась под тяжестью неподдельной скорби и накопленных за долгие годы знаний. На нем был белый халат, который, в отличие от халатов рядовых сотрудников, застегивался спереди, позволяя демонстрировать идеальный узел строгого галстука – символ внутренней потребности в гармонии и красоте. Получивший образование вдали от плоского и ограниченного англосаксонского позитивизма, проникшийся в своем центральноевропейском университете философским чувством, упорядочивавшим его деятельность, уверенный в том, что чистый научный факт без рационального метода, позволяющего определить его место в системе наук о человеке, бесполезен, а иногда даже вреден, не пропускавший ни одного выпуска журналов по своей специальности, издаваемых на немецком, английском, французском и итальянском языках, публиковавший труды, в которых обилие и точность информации вызывали не меньшее восхищение, чем элегантная композиция, не желавший – по веским причинам – лично заниматься кропотливой и долгой экспериментальной работой (объектов исследования слишком много, а жизнь коротка); сожалевший о том, как ничтожна в науке роль удачи, как мала доля открытий, сделанных случайно; собиравший по всему миру примеры таких счастливых случайностей в надежде, проанализировав их, выявить закономерность, профессор мог позволить себе иронично и в то же время хитро и проницательно улыбаться, глядя на некоторых наивных молодых людей, которые, едва попав к нему, уже претендовали на открытие чего-то, не зная о трудностях, препятствующих таким преждевременным, безрассудным и ненужным открытиям.

– Наша профессия – это священнослужение, – начал он медленно и уже спокойно, – и она требует, чтобы мы были достойны ее. Я бы добавил, что важно не только быть порядочным человеком, но еще и выглядеть порядочным в глазах окружающих. В отношении вас имеются серьезные подозрения, на которые мы не можем смотреть сквозь пальцы. Я знаю, вы скажете мне, что свободны от всяких обвинений. И действительно, вы свободны от обвинений, но – обратите внимание – не от подозрений. Напротив, вы подозрительны для всех, и подозрения такого рода возникают лишь тогда, когда мы опрометчиво создаем условия для их возникновения. Есть знакомства, отношения, необдуманные действия, проступки, противоречащие если не нормам общепринятой морали, то профессиональной этике, что совершенно недопустимо. Вы поступили плохо. Несколько раз вы говорили мне – и я вам верил, – что врачебная деятельность вас не привлекает, что вы хотите посвятить себя исследованиям. Это был благородный идеал. И вдруг я узнаю, что вы нелегально занимаетесь тем, к чему не подготовлены и на что у вас нет законного права. Как прикажете это понимать? Вы не вправе ждать от меня снисхождения к поступкам, граничащим с нарушением уголовного кодекса или уже являющимися его нарушением. Мне очень жаль. Искренне жаль. Я люблю своих учеников и успел привязаться к вам. Мне казалось, что наука по-настоящему вас интересует. Правда, если говорить начистоту, результаты ваших исследований, к сожалению, оказались более чем скромными… Почти нулевыми. – Он с пренебрежением разбросал по столу четыре или пять протоколов вскрытия мышей. – Вы ни к чему не пришли. Но мне хотелось верить. Я надеялся, что со временем вы станете серьезнее. Ваш теоретический багаж был невелик, и вы мало читали, однако счастливый случай или советы коллег и учителей могли бы однажды указать вам верный путь. Этого не произошло. Мне жаль. Я думаю, вы сами плохо понимаете, чего хотите. Послушайте моего совета: бросьте исследования. Для этого нужен талант, которого у вас нет. Вы никогда ничего не добьетесь. В сложившихся обстоятельствах я вынужден отказать вам в продлении стипендии. Возможно, так для вас будет лучше. У вас хорошие руки. Поезжайте в провинцию. Займитесь врачебной практикой. Из вас может получиться неплохой хирург. Будете жить спокойно и держаться подальше от сомнительных компаний. Я думаю, рано или поздно вы сами поймете, что так для вас лучше. Через несколько лет вы будете благодарить меня. – (Встает и берет его за руку.) – Мне жаль, что мы не сможем продолжить наше сотрудничество. – (Подталкивает его за плечо к двери.) – Ступайте домой и готовьтесь к квалификационному экзамену. Сдадите – получите право работать в государственных больницах. У вас хорошая память. Вы пройдете экзамен без особых усилий. Я замолвлю за вас словечко перед комиссией. И больше не впутывайтесь в подобные истории. В провинции все забудется: мадридские газеты туда не доходят, а если и дойдут, никто не поймет, что речь идет о вас. Станете жить спокойно. Скажите мне, когда будут экзамены, чтобы я поговорил с комиссией. Вы знаете, что я вас не брошу. И читайте, читайте, учитесь… Поверьте, книги – это для нас главное.