После бесчисленных часов, дней и ночей, проведенных в темной камере, солнечный свет, падавший на фасад дома напротив и пробиравшийся через узкую улицу, сухой воздух и грязные стекла в пыльные комнаты наверху, был настоящим пиром для глаз.

– Вы умный человек, – начал допросчик, впиваясь в него своими зелено-золотыми зрачками, острыми и блестящими. – Что будете пить?

Официант в белом пиджаке, с полотенцем на плече и несколькими жирными пятнами на фартуке ждал, словно они были в обычном, не слишком дорогом ресторане.

– Минутку, – сказал официант и поставил на стол бутылки с пивом.

– Если хотите, можете пока не пить, – посоветовал полицейский. – Не думайте, будто я предлагаю его, чтобы развязать вам язык.

– Нет-нет… – сказал Педро и жадно начал глотать пиво.

– Вы умный человек, – повторил полицейский, – так что мы быстро закончим. Не будем терять время, чтобы прийти к тому, с чего должны были начать. Логично?

У полицейского была жилистая шея, лицо имело легкий красноватый оттенок, словно под смугло-зеленоватой кожей горел скрытый сангвинический темперамент. На Педро он произвел впечатление интеллигентного и сильного человека.

– За ваше здоровье! – сказал полицейский и тоже сделал глоток. – Чем вы занимаетесь?

Чуть поодаль еще один полицейский с невозмутимым видом склонился над пишущей машинкой, настолько грязной, что нити старой пыли, тянувшиеся внутри ржавого корпуса, напоминали паутину.

– Исследованиями. Изучаю рак.

– И что, его можно излечить?

Педро объяснил, что рак не лечится. Полицейский слушал его так внимательно, словно уже чувствовал, как ему в бок вцепляется злобная клешня.

– Моя мать умерла от рака, – грустно сказал он, помолчав. – Сейчас, с этими достижениями, она, возможно, не умерла бы.

Педро заметил, что, несмотря на прогресс, матери продолжают умирать.

– Не убеждает, – сказал полицейский. – Думаю, врачи не разглядели болезнь вовремя. Врачи не все одинаковы. У нас нет страховки. Нас плохо обслуживают. Как вы думаете, скоро найдут антибиотик?

Педро ответил, что еще очень не скоро. Что существует множество видов рака и что вид, который исследует он, – это наследственный рак, спонтанно возникающий у мышей определенного штамма, которых привозят из Америки, из штата Иллинойс. По наследству передаются не все виды рака, а лишь некоторые. Поэтому, даже если он откроет какое-нибудь лекарство, это не будет означать, что найден путь к излечению от рака в целом. Один из генов этих мышей способствует выработке фермента, стимулирующего бурное, неконтролируемое размножение клеток, которое порождает относительно анаэробный метаболизм и в конечном итоге разрушает организм-носитель. Но вполне возможно, что это не ген, а вирус, передаваемый самими репродуктивными клетками, поселившийся в клеточном ядре и настолько тесно контактирующий с хромосомами, что он почти неотличим от гена, поскольку самовоспроизводится только в репродуктивном аппарате живой клетки и, как и гены, действует дистанционно, посредством каталитических веществ, которые искажают обычный метаболизм дезоксирибонуклеиновой кислоты, что приводит к появлению этих чудовищных образований, называемых многополюсными митозами, асимметричными митозами, взрывными митозами, и при этом – что удивительно, – несмотря на такой гигантский ущерб и сильное отклонение от обычного состояния, отдельная клетка все еще может жить (так что эта проблема разрешается сама собой), а окружающая протоплазма, хоть и не без труда, продолжает бурно развиваться, ассимилировать, расщепляться, расти, потреблять кровь того же существа, которым является сама, и даже испытывает некроз in vivo[100], когда роста кровеносных сосудов недостаточно, чтобы продолжать эту стремительную гонку.

– Хорошо, но какая вам разница, вирус это или ген, если вы говорите, что это одно и то же?

– Будь это вирус, можно было бы изобрести вакцину. Но ген, который является частью того же организма, той же субстанции живого существа, не является чужеродным элементом, и поэтому у вас не возникнет иммунной реакции.

– А!.. Вот оно как.

– Поэтому хотелось проверить, вирус это или нет. Я подумал, что, возможно, дочери Муэкаса, которые носили мышей на шее в маленьком мешочке, могли бы получить иммунную реакцию. Могли бы заразиться. Если бы у них появились волдыри в паху, стало бы окончательно ясно: это вирус.

– Но…

– Это был сон, безумие. Амадор сказал мне: «Они их разводят», «Они носят мышей на шее, чтобы у них началась течка». Потому что, когда холодно, мыши не размножаются. Так было в Институте. Но Муэкас украл мышей и получил потомство.

– Но вы говорите, что они… Вы проводили тест?

– Нет. Я пошел покупать потомство.

– А потом встретили Флориту. Так?

– Да. Она угостила меня лимонадом.

– И она вам понравилась.

– Что, простите?

– Я говорю, что вы обратили внимание на девушку.

– Да, конечно. Я обратил на нее внимание. У нее было больше шансов заразиться, чем у других.

– Понимаю.

– Но она была такая толстая и такая довольная жизнью. Совсем не походила на больную раком. Трудно поверить, что, живя в такой лачуге и питаясь бог знает чем, девушки выросли такими красивыми.

– Она вам понравилась.

– Я думал, что это чудо, что такого не может быть. Они жили между двумя кучами навоза и стадом мышей. Мышей держали в клетках для канареек. Клетки висели на стенах в комнате, где они спали. Все вместе, на одном матрасе.

– Значит, вы видели этот матрас?

– Не помню…

– И, увидев, что она продолжает толстеть, вы сказали: «Нужно сделать аборт».

– Что?!

– Ничего! Ничего! Аборт ей сделали не вы, вы ничего не делали! Не вы в ночь с тринадцатого на четырнадцатое пришли в лачугу со своими хирургическими инструментами. Не вы оперировали ее на столе. Не вы вызвали кровотечение, от которого она умерла. Не вы убежали после ее смерти, не сообщив в полицию. Не вы прятались у проституток, пока мы не пришли за вами. Неправда, что согласно результатам вскрытия операция была сделана инструментами, которые принес Амадор. Его вы тоже не знали. Это не он помогал вам в лаборатории, не он познакомил вас с этой семьей. И на первом допросе вы не кричали в отчаянии: «Я ее убил! Я ее убил!» Думаете, вы с ребенком разговариваете?

Педро чувствовал, что полицейский прав. Его логика была безупречной. Педро действительно не должен был делать выскабливание, потому что он этому никогда не учился. И проводить экстренную операцию не следовало – в городе есть множество дежурных клиник. Не будучи членом врачебной коллегии, он вообще не имел права вмешиваться. Полицейский был прав и в том, что, констатировав смерть, врач обязан тут же сообщить об этом в соответствующие службы, а он этого не сделал. И то, что из-за всего произошедшего он теперь испытывал мучительное, гнетущее чувство вины, тоже было горькой, беспощадной правдой…

– Да. На самом деле это я ее убил, – признался он, опустив голову.

– Ну вот мы и закончили! – воскликнул полицейский и, обращаясь к безмолвному свидетелю разговора, скомандовал: – Пишите! «На вопрос, был ли он знаком с покойной, отвечает, что знал о ней, а также о ее семье и о доме, в котором они жили, от своего ассистента по имени Амадор. Точка. На вопрос, имел ли он с ней интимную связь, отвечает, что действительно проверял, не появились ли у нее в паху опухоли из-за случайного контакта с лабораторными мышами, которых он регулярно брал у этой семьи и использовал для изучения рака. Точка. На вопрос, приходил ли он в день смерти в дом покойной и использовал ли свои хирургические инструменты, отвечает, что…»

Педро был согласен с каждым словом. Да, так все и было. Незачем начинать кричать: «Нет, нет!» – как кричат дети, пытаясь избежать наказания. Мужчины должны сознавать последствия своих поступков. Наказание – лучшее утешение для виновного: это следствие его вины и единственно возможное лекарство от нее. Именно наказание восстанавливает равновесие в этом малопонятном мире, где он дергается, как безмозглая марионетка.