Округлая супруга Муэкаса по своей инициативе нанесла визит организаторам церемонии и добилась, чтобы тело ее бедной дочери было погребено в освященной земле, пусть даже это будет вертикальное захоронение, как обычно и поступают на Восточном кладбище с покойниками третьей категории. Но она не могла даже предположить, что механизм, невольно запущенный ею, окажется настолько сложным: что вскоре тело Флориты придется эксгумировать и гроб на плечах рабочих одной из бригад (организация оказалась не настолько любезной, чтобы еще раз предоставить катафалк) снова отправится к странным зданиям в восточном стиле, к часовне, к складу, к конторе, но останется не в одном из этих зданий, а в другом, поменьше, под вывеской «Судебный морг». Повинуясь биологическому рефлексу, подобному тому, что заставляет верного пса оставаться рядом с умершим хозяином, она все это время простояла возле кучки коричневой земли. Ей было все равно, в каком из уложенных друг на друга гробов находится тело Флориты; она даже не задумывалась, при какой степени разложения уже нельзя проводить прощальную церемонию. Поэтому она стала свидетельницей возвращения обескровленного тела. Не успели вынуть гроб, как подъехал – на велосипеде – пристав, по выражению лица которого она сразу поняла, что он кое-что знает о причинах и целях происходящего.

Услышав «аутопсия» и догадавшись, что значит это странное греческое слово, она вновь пришла в отчаяние. Сидя на корточках у дверей судебного морга, почти полностью закутанная в черный платок, она хрипло стонала, и успокоить ее было невозможно. Судмедэксперт, войдя в помещение, с сочувствием посмотрел на нее и попросил увести – не хотел расстраиваться, когда выйдет, закончив свою работу. Увести ее было некому, и помощник нашел простое решение: намекнул судмедэксперту, что, если он выйдет через другую дверь, «проблемы не будет».

– Доченька, доченька, – безутешно повторяла она и вдруг с яростью крикнула: – Ее убивают!

– Сеньора, мы здесь никого не убиваем, – возразил ей жизнерадостный помощник судмедэксперта. И это была правда.

Но она настаивала:

– Ее убивают! Убивают!

Позже стало понятно, что именно внушало ей ужас.

– Ее всю разрезают, бедную, ее вскрывают!

Подобное надругательство над телом было для нее страшнее смерти и всех прочих надругательств, которые ей самой довелось испытать на своем веку. Ее крики и стоны действовали на нервы всем, кто работал в морге.

– Наверняка она сама виновата, сама толкнула дочь на этот шаг, – предположил помощник.

– Это невыносимо! – не выдержал наконец судмедэксперт и, схватив телефонную трубку, вызвал полицию.

Когда ее забирали, она молчала и не проронила ни слова до самого полицейского участка. Она не дрожала, не казалась испуганной, сердце не билось быстрее обычного.

– Ее снова похоронят?

– Да, сеньора.