Гитаристка была в обтягивающем черном свитере и очень узкой черной юбке. Пела она плохо, двигалась тоже, но утонченные манеры и умение любезно улыбаться гостям искупали эти недостатки, а декадентское звучание гитарных струн гармонировало со светлым табаком и виски, которые Матиас и адвокат поглощали с невероятной скоростью. Помещение напоминало длинный извилистый туннель. Свет неяркий, с преобладанием красноватых оттенков. По обеим сторонам туннеля – скользкие диваны с подушками. Сидеть на диванах было неудобно, но их вид располагал к тому, чтобы поваляться и помечтать о чем-нибудь вроде восточных гаремов. В глубине туннель становился все более извилистым, появлялись незаметные боковые ответвления, красноватый свет сменялся тускло-синим – это место было словно создано для того, чтобы курить коноплю. Наркоманию, этот порок стран третьего мира, завезли к нам мавры. Одержав победу в своей маленькой опиумной войне, они продавали наркотик возле своих казарм женщинам в передниках, а те перевозили его в соседние районы и распространяли среди двух категорий потенциальных клиентов: обитателей трущоб и деградировавших аристократов.

Матиас поведал адвокату ту же историю, какую рассказывал своим влиятельным знакомым, лишь слегка (наученный горьким опытом) изменив ее, из опасения, что, если юрист узнает всю правду, он может отказаться. Хайме слушал очень внимательно, с серьезным лицом, наполовину спрятанным под огромными очками в черной оправе, которые, увеличивая видимую площадь черепа, помогали ему производить впечатление на нерешительных клиентов.

– Ничего нельзя сделать до истечения семидесяти двух часов, – сказал он, когда Матиас закончил.

– Совсем ничего?

– Ничего. Узнай, когда его передадут в суд. Пока судья не допросит его и не постановит заключить под стражу, адвокат бессилен. Я побеседую с ним. Посмотрим, чего он там наговорил, что признал и что нет. Нужно подать ходатайство об освобождении под залог и внести его, если судья сочтет это возможным. До тех пор – ничего. Сейчас он даже не является обвиняемым. Если человек не является обвиняемым, его не нужно защищать. Строго говоря, никто его не защищает вплоть до суда. Пока это лишь простое полицейское расследование. К защите как таковой приступить нельзя. Колеса машины крутятся сами по себе. Тут уж ничего не поделаешь. Нам остается только ждать начала официального разбирательства. Будь начеку, держи меня в курсе. Когда я смогу действовать, я подам прошение об освобождении под залог. Если разрешат, хотя это маловероятно, обжалую постановление о привлечении к суду. Но это бесполезно: судя по твоему рассказу, положение серьезное и суда твоему другу не избежать…

Некое подобие мечтательного забытья, в которое Матиас погрузился, слушая описание этой процедуры, было прервано появлением высокой дамы в платье с глубоким декольте, замысловатым жемчужным (или еще каким-то) колье на шее и улыбкой, адресованной юристу, который тут же вскочил, усадил даму, предложил ей сигарету, заказал еще виски и напрочь забыл о бедном арестанте, который просто исчез, растворившись в пропитанном дымом воздухе, словно видение.

– Хайме… – нежно промурлыкала дама, едва усевшись на диван.

– Познакомь меня с этой прелестью, – потребовал Матиас.

– Размечтался, – эгоистично ответил адвокат.

И все трое смотрели друг на друга, улыбаясь и радуясь тому, что мир замечательно устроен, потому что в нем существуют два разных пола и один из них так щедро осыпан дарами и милостями. Несколько худосочных молодых людей с осиными талиями, стоявшие в полумраке у барной стойки, бросали на счастливую троицу презрительные взгляды: они считали, что жизнь была бы хороша и без разделения людей на два пола. Не обращая внимания на эти взгляды, Хайме и Матиас по очереди погружались в зеленое сияние глаз красавицы, пока что благополучно поделенной. Гитаристка снова поднялась по лестнице из дамской комнаты, служившей гримеркой. Теперь она была в красном, и голубоватый свет прожектора окрашивал ее одежду в мрачный фиолетовый цвет. Своим негромким голосом она запела центральноевропейскую военную песню, старую и трогательную[99].