Потратив все утро и большую часть дня на этих господ, Матиас, вспомнив совет, который дала ему накануне донья Луиса и о котором он забыл, понадеявшись на свои связи с влиятельными людьми – одного слова любого из них было бы достаточно, чтобы изменить ход событий и обратить вспять течение истории без видимых катастрофических последствий, – отправился на розыски юриста-виртуоза, чтобы поручить ему защиту друга. Но виртуоз уже покинул контору известного адвоката, у которого числился стажером, и отправился куда-то не то с поручением, не то с частным визитом, так что дома его ждали только к ужину. Матиас попытался – что не должно было быть слишком сложно в относительно компактном городе – найти пройдоху и, сделав несколько телефонных звонков и получив ответы на несколько вопросов, вышел на улицу. Он двигался от площади вверх по широкому проспекту. В кинотеатрах закончился очередной сеанс, тротуары не вмещали толпу, выливавшуюся из дверей с рекламными щитами над ними и афишами по бокам. На афишах огромный, ростом с четырехэтажный дом, ковбой с Дикого Запада размахивал гипсовым лассо, которое никак не могло вылететь из его руки. Американские автомобили – пастельные тона, хромированные детали – тормозили на красный свет, замирали на месте и еще несколько секунд покачивались, словно гондола или колыбель Наполеона I, пока водитель и сидевшая рядом девушка равнодушно (словно рыбы в аквариуме) наблюдали, как черная масса людей одновременно устремляется к пешеходному переходу. Взгляды, которые публика украдкой бросала на драгоценных рыбок в движущихся аквариумах, были робкими и сдержанными, а те, кто удобно сидел в ожидании зеленого света, смотрели пристально и дерзко, охватывая взглядом толпу, не выделяя никого конкретно, кроме разве что редких красавиц с огромными блестящими накрашенными черными глазами и длинными ногами, достойными лучшего применения, чем простая прогулка. Окруженный по большей части невысокими людьми, Матиас мог видеть достаточно далеко и надеялся заметить адвоката, возможно увлеченного потоком зрителей из какого-нибудь кинотеатра. Река толпы, разрезанная надвое темной полосой, по которой скользили автомобили, имела два сияющих берега, где были собраны сокровища со всего света, отделенные от движущейся массы лишь стеклом витрин – холодным, почти невидимым, но не менее прочным, чем кирпичные стены или банковские хранилища. Золото, бриллианты, шелка, швейцарские часы, бутылки виски, сумки из крокодиловой кожи, настоящие парижские духи, книги по искусству, руководства по охоте на львов в саванне, изделия из слоновой кости и нежно-розовая йоркская ветчина – все эти соблазнительные вещи, хотя и находились всего в сантиметре от общественного пространства, оставались недоступными, словно были лишь платоновскими чистыми идеями. Мимо него с выражением почти невероятного безразличия на лице прошли нищенка с кипой газет и мальчишка – продавец еженедельного листка с результатами последних матчей. Матиас, не слишком склонный к метафизике, смотрел на эти объекты как на абстрактную картину, в которой нам доступны лишь отношения между формами, линиями, пространствами и цветовыми нюансами. Ему пришлось остановиться на красный свет, и, оказавшись в ревущем и бурлящем водовороте толпы на улице Монтера, он почувствовал, что значит быть одному. Он вспомнил о Педро. Вообще-то, он помнил о нем весь день, но теперь понимал своего друга лучше. «Он там один». Нужно срочно найти адвоката. И тот предстал перед ним, словно дух на спиритическом сеансе.
– Mataiotas! Cai panta mataiotas[98], – смеялся он, посверкивая стеклами очков, глядя на Матиаса – высокого, серьезного, застывшего посреди бурлящей толпы: воплощение философа, осознающего бренность человеческих забот. – Все суета сует!
– Я тебя весь день ищу.
– Вот он я, – сказал юрист без малейшего удивления.
– Надо поговорить.
– Давай поговорим.
И они отправились на соседнюю улицу, в маленькую кофейню, где играла гитаристка и атмосфера была томно-изысканной, не такой, как в прочих подобных местах.