Матиас пытался задействовать все социальные механизмы, на которые мог повлиять, используя для этого как личные связи, так и авторитет своей семьи. Многочисленные швейцары и привратники министерств направляли его по извилистым коридорам в высокие залы с золотыми люстрами на пятьдесят с лишним рожков и мебелью в вычурном псевдоиспанском стиле, украшенной головами воинов в шлемах и мифологическими животными, искусно, но безвкусно вырезанными неизвестными мастерами. В других, более функциональных помещениях полы были из полированного мрамора, а лампы – скрытые или встроенные в потолок – освещали металлические офисные столы или элегантные французские бюро, покрытые зеленой кожей и окантованные золотом. Над каждым таким столом возвышалось улыбающееся и загадочное лицо. Улыбка становилась еще шире, когда сидящий за столом узнавал, чей сын и чей племянник явился к нему на прием. Но она сменялась выражением растерянности, как только выяснялся странный круг общения этого молодого человека, немного сбившегося, как казалось теперь обитателю кабинета, с пути. Возможно, до некоторых доходили слухи о тех или иных литературных увлечениях Матиаса и его академических неудачах – о том, что он нигде не учился и не получил специального образования. «Я сделаю все возможное», «Завтра же поужинаю с генеральным директором», «Я наведу справки» – таковы были пророчества, которые эти почтенные уста изрекали со своего полувсемогущего треножника[95], пытаясь скрыть неподдельное отвращение, которое слово «аборт» с его ужасными последствиями в виде грязи, заразы и венерических заболеваний вызывает в чистых сердцах, старающихся, несмотря на богатый жизненный опыт, держаться подальше от подобных дел.

– Он не виноват. Его подставили. Вызвали среди ночи. Сказали, дело срочное. Что ему оставалось? Когда он прибыл на место, она была уже практически мертва, – объяснял Матиас.

– И вы говорите, что сразу же сообщили в полицию?

– Нет. Он был очень уставшим.

– Понятно…

После паузы:

– А на следующий день он явился давать показания?

– Нет. Испугался, наверное. Или растерялся. В тот день мы вместе были на конференции, а потом у меня дома на коктейле, который моя мать устроила в честь…

– И полиция пришла за ним туда?

– Нет. Полиция задержала его на следующий день.

– Когда он явился, чтобы сделать заявление, полагаю.

– Нет. Его задержали в…

– Ах!

По окончании этого синкопированного, грубовато-дружеского и доверительно-покровительственного диалога (который Матиас с каждым разом вел все более искусно, то есть скрывал все больше фактов, которые могли повредить его другу) собеседник наклонялся к Матиасу и давал несколько мудрых советов, суть которых заключалась в том, что Матиасу не следовало вмешиваться в эту историю: если дело обстоит так, как уверяет его друг, то все уладится само собой, без лишних усилий. К тому же, возможно, Матиас в чем-то ошибается, ведь в молодости мы склонны к великодушию, а дружба, как известно, мешает точно оценивать людей. Ему стоило бы заводить знакомства с людьми своего круга – не потому, что за его пределами не может быть достойных дружбы людей, а просто потому, что при отсутствии прочного социального и морального фундамента (того, что называют традицией или средой) эти люди, несмотря на свои достоинства или ум, могут оказаться не вполне надежными. Нет, конечно, мы не можем заранее признавать его виновным, но очень странно, что человек, не работающий по специальности и, следовательно, нуждающийся в деньгах, попался – как полагает Матиас – в такую нелепую ловушку, когда единственное, что ему надо было сделать, – это отказаться и сообщить кому следует. Если Матиас хочет ему помочь, пусть посоветует сказать правду, и тогда все выяснится без применения насилия и вернется в нормальное русло. И очень жаль, что Матиас, сын его хорошего друга, оказался замешан в таком «темном деле», как выразился один из сеньоров, жертва французского образования[96].

Матиас понял, что в очередной раз потерпел неудачу. По словам и поведению благоразумного Нестора[97], скрывавшегося под маской уважаемого кабальеро, легко можно было угадать, что он на самом деле думает обо всем этом. Но когда он вышел из-за стола и бросился к Матиасу, чтобы проводить его до дверей, вел его под руку или даже по-отечески похлопывал по плечу крепкой рукой, привыкшей брать авторучку только для того, чтобы поставить подпись, уважаемый кабальеро (неискоренимая привычка, которая была сильнее щепетильности и любых предубеждений) снова принимал позу первой-реакции-на-появле-ние-просителя-из-хорошей-семьи и, стерев с лица гримасу отвращения, уверял с широкой улыбкой: «Сделаю все возможное», «Завтра я ужинаю с генеральным директором». Некоторые, особенно благовоспитанные, добавляли: «Передайте поклон вашей матушке».