И приходили добрые надзиратели – высокие, толстые, прятавшие под грубой серой тканью, обтягивавшей широкую грудь, коробки спичек, папиросы, блокнотики с таинственными записями, фотографии дочерей, железнодорожные билеты – и по-мужски поддерживали его словами: «Так вы, значит, врач, вот оно что, врач, значит».

И приходил надзиратель, из тех, кому было поручено присматривать за ним, и заглядывал в окошко, и говорил ему: «Просите что хотите», – имея в виду лишь просьбу зажечь спичку или отвести помочиться.

Если он говорил спасибо, надзиратель отвечал: «Не за что, для этого мы и здесь». Даже если Педро не выражал благодарности, в следующий раз надзиратель все равно проявлял готовность услужить; едва заслышав удары в дверь, он громко спрашивал с галисийским акцентом: «Номер!» – чтобы узнать номер камеры, откуда его зовут, и таким образом сориентироваться в запутанном критском лабиринте.

И приходили другие надзиратели, и опять другие, они сменялись каждые два часа, и все без возражений отводили его помочиться в любое время дня и ночи, не важно, бодрствовали они в тот момент, когда он стучал в дверь, или дремали, развалившись на стуле. «Номер!» – и они неизменно приходили.

Еще двое сопровождали глубокого старика, который раздавал еду. Из-за слабости в ногах он выполнял эту работу, сев на низкий стульчик и поставив дымящийся котел между дрожащими коленями. Он опускал половник до самого дна одним движением, набирал точное, математически выверенное количество и вываливал содержимое в миску, услужливо подставленную заключенным. Старику помогал женоподобный юноша, который приносил тарелку с кусками вареного сала и бросал по одному в каждую миску, а тем, кто просил еще, отвечал: «Только один». И жеманно добавлял: «Потому что так положено».

И приходили особенно крепкие, особенно могучие охранники, преждевременно поседевшие от ночной работы и вида чужих страданий, похожие на отставных боксеров, и через окошко рассказывали, как они были в Австралии и как дрались в Мэдисон-сквер-гарден[94].

Но чаще всего охранники говорили об острой необходимости работать в свободное время где-нибудь еще. Один собирал платежи за газ, другой – взносы в обществе взаимопомощи, третий – взносы в престижном клубе. «Им требуются люди, которым можно доверять, поэтому они предпочитают нас».

А еще один надзиратель, годившийся заключенному в отцы, рассказывал, как ему делал операцию знаменитый хирург. Он показывал шрам и жаловался, что голова у него с тех пор как будто опустела, что всякий раз при перемене погоды или напряженной работе она ужасно болит, и, если он встречает на улице знаменитого хирурга, тот останавливается, приветствует его и расспрашивает об остаточных явлениях – небольших судорогах, покалываниях, головных болях и головокружении, – с которыми он уже ничего не может сделать и лишь тихонько посмеивается: для того, кто каждый день сражается со смертью и побеждает, такие мелочи не имеют значения.

И приходил маг и волшебник катакомб, божественный повелитель ду́ша, обладавший неслыханной силой, способный вытащить Педро из мрачной темницы и перенести в водяную камеру, где мощные котлы, окутанные паром и дымом, выбрасывали на его тело прозрачные струйки нагретой воды, ласкавшие и полировавшие, пока усталость не вынуждала прервать это пиршество плоти и после растирания чистым полотенцем вновь – на двадцать три часа пятьдесят пять минут – отправиться в отведенное ему место.

И приходили охранники-утешители, чтобы успокоить непрерывно рыдавшую в соседней камере женщину («Ну же, не плачьте, не надо, этим делу не поможешь») или печального юношу, который больше думал об обиде, нанесенной отцу, чем о тяжести закона («Ты просто отвечай, когда тебя спрашивают»).

Обладая пониманием человеческой природы, которым они были обязаны не интеллекту, а особому опыту, охранники без удивления слушали уверения каждого новоприбывшего – мол, он не знает, почему оказался здесь, и не может даже представить, из-за чего произошла эта очевидная ошибка полицейских. «Подумай немного, и ты вспомнишь; что-нибудь должно быть, что-нибудь да есть…» – «Разве что…» – наконец признавался потерявший память и замирал в задумчивости, делая вид, что обдумывает новые возможности, о которых ранее не подозревал. «Разве что… но этого не может быть, это же пустяк».

– Когда я отсюда выйду? – спрашивала переставшая плакать женщина спустя три часа или пятнадцать часов.

– Не беспокойтесь, – отвечал охранник. – Все, кто был здесь, когда я начал работать, а работаю я здесь очень много лет, уже вышли.