Мать решила, что все пропало, и, хотя понимала, что поступает неправильно, закатила истерику, кричала, выпила большую чашку липового чая, и на следующий день у нее разболелась голова. Бабушка и внучка почувствовали – у каждой для этого были свои основания, – что теперь он полностью у них в руках. Старуха по опыту знала, что пережитое унижение делает мужчину более смиренным, а следовательно, более слабым и что для человека, попавшего в беду, нет ничего приятнее доброго слова. Если постыдное бесплодие старого полковника поставило его в полную зависимость от жены, то неожиданное несчастье, случившееся с исследователем, должно было подготовить его к тому, чтобы стать хозяином в доме, быть благодарным за это, чувствовать себя виноватым и смотреть с большим уважением на семью – достойную, хотя и много страдавшую, – которая распахнула перед ним двери своего теплого и гостеприимного дома.

Поэтому старуха притворилась, что ничего не видит и не слышит, когда Дорита, узнав об аресте Педро, тут же, несмотря на поздний час (дело было после ужина), накинула на плечи пальто и, очевидно повинуясь великодушным порывам, свойственным молодому сердцу, бросилась по коридору к входной двери, быстро спустилась по лестнице и выбежала из дома. Улицы еще не опустели: вокруг кинотеатров, зазывавших на ночной сеанс светящимися плакатами и яркими цветными листовками, толпились люди. От площади Прогресо она пошла по улице, ведущей к центру города, поглощенная своим горем, не замечая ни обращенных на нее взглядов, ни толчков чужих локтей. Сначала Дорите сказали, что сейчас не время. Потом велели подождать. Потом ее пропустили. Она поднялась по лестнице и прошла по грязному коридору. Села на стул. Сотрудники, работавшие сверхурочно, смотрели на нее с интересом. Ее пропустили дальше, и она оказалась в помещении, где стены были выкрашены в желтый цвет, а на столах стояли покрытые слоем пыли пишущие машинки. За перегородкой, отделявшей зону пишущих машинок от небольшого пространства, предназначенного, по всей видимости, для посетителей, сидел толстый мужчина. Судя по грязным столовым приборам, лежавшим сбоку на столе, он только что поужинал. Сейчас он читал вечернюю газету и слушал музыку и рекламу, доносившиеся из небольшого радиоприемника. Толстяк поднял на Дориту угрюмый взгляд, но тут же улыбнулся и предложил ей сесть. Затем надел висевший на вешалке пиджак и, все так же улыбаясь, спросил:

– О ком вы хотите узнать?

– Нет. Нельзя.

– Кем вы ему приходитесь?

– Нет. Я ничего не могу вам сказать.

– Кем вы ему приходитесь?

– Не волнуйтесь, сеньорита. Все всегда налаживается. Послушайте меня, я тут всякого навидался.

– Я не могу передать ему никакую записку.

– Нет. Ничего страшного.

– Никакого общения в ближайшие семьдесят два часа.

– Да, семьдесят два часа.

– Прошло всего три часа.

– Кто вам это передал?

– Нет. Мне это неизвестно.

– Я уже сказал, что не могу вам помочь. Мне очень жаль.

– Не беспокойтесь.

– Идите спокойно домой и ложитесь спать.

– В таких глазах не должно быть слез.

– Не принимайте это так близко к сердцу.

– Я же говорю, это невозможно. Если бы это было возможно…

– Я бы с радостью!

– Только этого не хватало.

– Никак невозможно.

– Конечно! Вы можете вернуться завтра.

– Как, говорите, вас зовут?